# Та, что рисует меня

--- фантЛабораторная работа

---

Та, что рисует меня


Просыпаться неохота. Последние две недели снятся яркие, волшебные сны, и я встаю всё позднее. Будильник надрывается в третий раз, приходится подчиниться. В зеркале напротив кровати мелькает моё отражение. Лицо заспанное, обычное. С закрытыми глазами. Моргаю — и оно нормальное. «Привиделось», по спине бегут мурашки.

Тим уже на кухне. Тусклый свет лампочки превращает его лицо в маску: слишком бледную, с провалами глазниц. Я отвожу взгляд и наливаю чай. Рука сама выводит на мокрой столешнице знакомый завиток — точь-в-точь с последнего рисунка. Стираю его, но остаётся чувство, будто за спиной замер кто-то невидимый.

У подъезда старик в выцветшем халате вырывает траву с корнями. «Корешки-то белые, — бормочет он, не глядя на меня. — Наружу лезут. Надо каждый день полоть».

Перед медцентром Тим, как всегда, машет рукой — ровно пять раз. «Почему не три или семь?». Он пожимает плечами, но его пальцы сжимаются в кулак, будто ловят невидимую нить. Над дверью табличка: «Сознание лишь верхушка айсберга». В груди знакомо сводит — будто нечто шевелится в глубине, под рёбрами.

Машу в ответ и уезжаю на работу.

Повезло с этим центром, Тимом там занимаются бесплатно и вроде даже помогают. Правда, мне пришлось подписать кучу бумаг как опекуну, что разрешаю лечить.

Останавливаюсь на светофоре, свысока взирающим на всех красным глазом. Дорогу переходит молодая женщина. Она держит за руку девочку в розовых сапожках, плащике и шапочке с ушками. Я в детстве завидовала девочкам, которых мамы наряжали, и мечтала о бантах и кружевах. Моя мама или работала, или занималась Тимом. Папа ушёл, когда мне исполнилось три года. Прямо в день рождения. Принёс торт, большого зайца (никогда не играла с ним) и ушёл. Потом платил алименты, но даже не звонил. Мужчины часто уходят из семьи, когда ребёнок серьёзно болен, а женщины тянут до последнего вздоха. Мама и тянула: пахала на двух-трёх работах, но денег вечно не хватало, большая часть уходила на лечение Тима.

Когда мне исполнилось четырнадцать, мама заболела. Думаю, она просто надорвалась от такой жизни. Сильно похудела, даже ростом меньше стала, под глазами залегли тёмные круги, лицо осунулось и застыло в выражении тоскливой покорности. Такой она и запомнилась мне.

Я забросила школу. Учителя пожалели, выдали аттестат после девятого класса. Начала работать «помогайкой» на рынке, куда пристроила мама, потом там же продавцом. У меня хорошо получалось продавать шмотки — если уж не самой красиво одеваться, так хоть других.

Манекены в витринах здороваются со мной, ряды платьев, юбок, брюк встают по стойке смирно. Глаза радуются — вещи аккуратно разложены и развешаны по цветам. В этот бутик я устроилась после рынка. Важно киваю девочкам-консультантам, я старшая, мне можно. Захожу в свой «офис» (закуток, в котором едва помещаются стол и стул), закрываю дверь, сажусь, хватаю блокнот. Быстро перелистываю страницы, ищу чистую, удивляюсь, как много изрисовала. Едва касаясь карандашом бумаги, набрасываю тонкие линии, уже знаю, такие легче стереть, исправить. Не получается, пробую снова и снова. Карандаш нервно дрожит, перечёркивая, заштриховывая нарисованное.

Время на часах пугает: прошло уже полдня, а я ничего не сделала. Погружаюсь в работу, но подспудно всё равно ощущаю желание, раздражающее, как песчинка в обуви, как заусенец на пальце, как скол на зубе. И ничего другого не хочется: договаривались вечером встретиться со Славкой (бывший, с которым осталась одна физиология), но я выдумываю для него отмазку, а дома, накормив и усадив Тима перед телеком, снова пытаюсь рисовать. Картинки получаются уродские, неправильные, похожие на мои детские с принцессами. Швыряю блокнот, чуть не плачу. Как передать то, что вижу в снах? Злая и разочарованная, ухожу смотреть телек с Тимом, но перед сном кладу карандаш и бумагу рядом с кроватью.

Это захлёстывает меня, перерастает в манию: покупаю учебники, смотрю подкасты, уроки. Начинаю с азов, учусь простейшему, даже как держать карандаш (оказывается, можно по-разному и не так, как учили в школе). Немного получается, но это не радует — нечто внутри давит всё сильнее, требуя выхода. Наверно, похожее ощущают женщины, когда начинают рожать.

Пытаюсь контролировать себя, и на работе выделяю только сорок минут на рисование. Запускаю таймер, и секунды срываются с места, будто спринтеры по звуку выстрела. Хватаю карандаш и проваливаюсь в другой мир.

Возвращаюсь не по писку таймера, а от непонятного шума. Поднимаю взгляд от листа, передо мной Изольда: глаза блестят, ноздри раздуваются, рот открывается и закрывается, из него вылетают пузырьки. Сейчас она немного похожа на дочь морского царя из мультфильма. Хорошо хоть губы не такие огромные, а всего лишь пухлые, Изольда знает меру. Через пару секунд до меня доходит, что пузыри — это слова, и я даже улавливаю их смысл: не повышая голоса, но таким ледяным тоном, что в моей каморке холодает градусов на десять, Изольда выговаривает мне, что её встретили полные идиотки вместо меня. Вскакиваю так резко, что листы разлетаются, бормочу извинения. Взгляд Изольды меняется, становится заинтересованным, она жадно, даже хищно смотрит на рисунки. Неловко прикрываю их, как беременная живот, но Изольда отводит мои руки.

— Покажи… — В её голосе интерес, и, кажется, что-то большее.

Мне вдруг становится очень важно её мнение. Важно и страшно до дурноты. Торопливо киваю. Она долго разглядывает рисунки, перебирает их, наконец откладывает три листа: три похожих по стилю платья, казавшихся минималистичными, но в то же время изящными, как лепестки орхидеи. Рисунки чёрно-белые, я не рискую переходить на цвет, но в моей голове они из струящегося, гладкого шёлка с «леденцовым» блеском — небесно-голубое, оливковое и сливовое.

— Эти хороши, хотя уверена, что в твоей голове они ещё лучше.

Снова дурацки киваю, внутри разливается тепло. Меня хвалит сама Изо_льда! Наиизвестнейшая фэшн-блогерша, икона стиля и, конечно, стерва.

— Да, вот бы из головы прямо на бумагу… — отвечаю мечтательно.

— У меня чутьё на тех, кто видит будущее. Ты не рисуешь платья, ты их вспоминаешь. — Изольда забирает рисунки, говорит, что хочет показать их кое-кому.

Мне немного неприятно, что она делает это без разрешения, но и радует. Потом мы выходим из моей каморки и возвращаемся к привычным ролям, но что-то неуловимо меняется. Изольда не хамит и не грубит, разговаривает как с равной.

Вечером опять встречаю старика. Теперь он копает землю вилкой. «Вчера дождь был, — говорит в спину. — А земля сухая. Так бывает, когда мир трескается». Из-под его ногтей сочится чёрная грязь.

Хвастаюсь Тиму, рассказываю всё в мельчайших подробностях. Меня распирает от радости, порхаю по комнате, не могу усидеть и не сразу обращаю внимание на брата.

— Уууниса… унитса… умица… — тихо бормочет он.

Догадываюсь: «Умница!». Так мама хвалила его даже за маленькие достижения. Теперь Тим пытается похвалить меня? Переспрашиваю жестами, он кивает и замолкает, снова погружаясь в свой мир. Но мне и этого достаточно, слёзы на глазах — брат впервые сказал что-то.

Недели через три речь Тима становится понятной. Я всё хочу спросить у Сергея Палыча (врач из медцентра), что на это повлияло, но не хватает времени. На работе уволилась одна из девочек, сказала, что всегда мечтала сочинять музыку и теперь будет заниматься этим. Славка объявился, говорит, что скучает, и что я его звезда, приносящая удачу. Прозвучало пафосно и смешно, но отчего-то приятно. И главное: Изольда действительно показала мои рисунки одному дизайнеру, и он назначил мне встречу.

Пересматриваю свои рисунки и удивляюсь: это я нарисовала? Не верится. Впервые задумываюсь, откуда берутся идеи, образы. Люди столько тысяч лет рисуют, сочиняют музыку и стихи, но понятия не имеют, как это получается. Картинки, как большие и медлительные рыбины всплывают из какой-то тёмной глубины. От этих мыслей холод призрачными ледяными пальцами бежит по спине, жутковато заглядывать в бездну.

Встреча проходит по-деловому быстро. Дизайнер (просто, но со вкусом одетый мужчина, на вид немного старше меня) представляется Марком. Изольда тоже здесь. Марка больше всего интересуют модели, которые он окрестил «воплощением глянца». Пара вопросов, и мне предлагают работу. Я сижу в удобном кресле, пью зелёный жасминовый чай, который принесла длинноногая секретарша, но будто лечу на американских горках. Сердце ухает вниз. Зажмуриваюсь на несколько секунд, затем соглашаюсь, ни о чём не спрашивая. Подсознательно ощущаю, что так правильно, так надо, тонкая шёлковая паутинка легонько притягивает меня в нужное место.

Еду домой. Болезненно красное солнце уже провалилось за горизонт. Вспоминаю про пустой холодильник и поворачиваю к «Каравану», хотя обычно избегаю этого места после десяти. Фары выхватывают из темноты пустую парковку — ни машин, ни фонарей, только лужи, в которых тонут осколки света. Рука сама тянется к телефону: «Позвонить Славику?». Передумываю. «Просто устала».

Подъезжаю прямо к входу, торопливо выхожу, составляя в голове список, что надо купить: хлеб, молоко, бананы Тиму… На кассах только один парень. Сидит, уткнувшись в телефон. Больше никого, не видно даже охраны. Сначала мне это нравится (никто не мешает, не толкает, не орут дети), но потом становится тревожно. Беру тележку, качу её вдоль бесконечных рядов прилавков, стонущих и гнущихся под тяжестью разложенных на них упаковок, коробок, бутылок и банок. От этого ряды не ровные, а изогнутые, даже скрученные в спираль лабиринта.

Слишком тихо — только кондиционер гудит басовито, как больной зверь. Тележка с кривым колесом ноет на поворотах: «скр-скр-скр». Этот звук въедается в виски, будто кто-то скребётся изнутри. Динамики начинают протяжно и противно шипеть, временами кажется, что я их понимаю, они успокаивают меня:

— Не бойссся… Изменишьссся…

Нахожу нужные мне продукты (в разных концах магазина) и подхожу оплатить. Кассир отвлекается от телефона и медленно, с какими-то влажными щелчками, похожими на стрекот насекомого, разгибает скрюченную спину, а потом встаёт. Длинный, худой, будто палочник. Даже какой-то зеленоватый. Он улыбается и желает доброй ночи. Я торопливо прикладываю телефон к терминалу и бегу к машине. Только в ней понимаю, что у парня во рту одни клыки — острые, треугольные, длинные. Или мне показалось?

Во дворе старик словно поджидает меня, сидит на скамейке, разматывая клубок. «Ниточку нашёл, — радостно хрипит. — Тянется аж из моего детства». На его запястье — шрам в форме петли.

Лето торопит череду жарких дней. Стараюсь даже не думать об этом (боюсь сглазить), но всё складывается просто отлично, словно я поймала удачу за хвост и теперь главное — не выпустить её. Думаю, так чувствуют сёрферы, оседлавшие волну. Надо попробовать — кажется, мне сейчас всё по силам. Новая работа (пока больше учёба), восстановленные отношения со Славиком, разговаривающий Тим. Что ещё надо для счастья?

Как-то утром возле медцентра Тима вижу женщину в соломенной шляпе. Она резко устремляется к моей машине и кидает в приоткрытое окно листок:

— Мой номер, позвоните. Это очень важно.

Листок как живой юркает на пол. Забываю про него до вечера, пока по дороге домой Тим не находит его.

— Тёть Света, — тычет он пальцем в номер. — Мама Саши, он потерялся.

— Ты знаешь их?

Тим кивает.

— Вместе лечитесь?

Тим переходит на знаки и показывает, что нет, Саша лечился до него, и они не встречались.

— Откуда же ты их знаешь?

Тим пожимает плечами.

Несколько дней мысль, что надо позвонить этой женщине, долбит мне голову с настойчивостью дятла. Наконец, я сдаюсь, звоню, и мы договариваемся встретиться в субботу. Приезжает она рано утром с апельсинами для Тима, будто он больной. Фуксиевая кофточка и салатовые штаны, обтягивающие мощный зад, невозможно уродливы. Тётя Света (она так и представилась) начинает издалека. Рассказывает медленно и обстоятельно, делая долгие паузы, описывая всю свою жизнь, родню и прочие неважные подробности. Пытаюсь поторопить её, заставить перейти к сути, но становится только хуже: она сбивается и начинает с самого начала. Почти через час выясняется: её сын Саша начал лечиться у Сергея Петровича пять лет назад, и сначала всё шло просто замечательно, стал заметен прогресс, но потом в его поведении появилось много странного (что именно она не сказала), и лечение прекратили. А месяц назад он пропал. Они были на даче, и Саша исчез, нашли только панамку, которую она заставляла сына надевать летом.

— Он там ещё, — тихо говорит Тим, не отрываясь от пазла. — Заблудился.

Тётя Света вскрикивает и хватает Тима, но тот лишь молча пожимает плечами.

— Я знала, что ты можешь помочь! — талдычит она, тряся его.

Сама не знаю зачем — будто кто-то дёрнул за ниточку во рту, — предлагаю завтра поехать на дачу.

Выезжаем утром, хоть проведём день на свежем воздухе, всё польза. Дорога на дачу растворяется в монотонном гуле мотора и бесконечном потоке слов тёти Светы. Когда мы наконец сворачиваем на грунтовку, у меня уже звенит в ушах. Дачи, утопающие в зелени, кажутся неестественно тихими. Оставив машину возле небольшого, но уютного домика тёть Светы, мы идём к месту, где нашли панамку. Дачи как-то резко обрываются, и начинается поле. Близится полдень, солнце отвесно льёт на землю жар. Теней почти нет, всё вокруг выглядит плоским, двумерным. Тропинка вьюном извивается по полю и ведёт к небольшому лесочку. Кажется, до него рукой подать, но мы никак не дойдём. Голову напекает, жалею, что у меня нет мамы, которая заставляет надевать панамку.

— Тут недалеко, — прерывисто дыша, говорит тёть Света.

По узкой тропинке я иду прямо за ней и вижу, как капли пота стекают по выпуклому загривку, похожему на небольшой горб. На футболке выступают тёмные пятна. Отвожу взгляд и замечаю искажённое: воздух струится маревом, и впереди мелькает пёстрое пятно. Кажется, это огородное пугало — грязно-белая рубаха, зеленоватый плащ, красный язык, болтающийся без ветра. Потом замечаю тишину. Густую, как смола — ни звука не вырвется. Смотрю в круглые глаза пугала, нарисованные чёрной краской на лице. Они напоминают колёса, и они… Крутятся. Спицы превращаются в костлявые руки, с острыми иглами вместо ногтей. Вылезают из зрачков и пытаются уцепиться за колесо, но у них не получается. Они исчезают и появляются вновь. Снова и снова. Я вижу только их, загипнотизированная мерным, однообразным движением. Глаза пугала смотрят в мои, лезут в них, вытесняют всё остальное. Лишь на самой периферии замечаю Тима, он хватает одну из рук и тащит, тащит…

Очухиваюсь в тени дерева в лесочке (не помню, как дошла сюда). На лбу мокрый прохладный платок. Тим протягивает мне бутылку с водой. Рядом тёть Света хлопочет над парнем, лицо, фигура, даже дурацкая одежда которого — мужская копия её самой. Спрашивает, где он был.

— Там тихо... — шепчет он, и его голос срывается в писк. — Так тихо, что слышно, как растёт трава. А потом... скрип. Как будто дверь открывается. Та, что не должна открываться. Никогда.

Пытаюсь понять, что произошло, но тёть Света слишком занята сыном, а Тим пожимает плечами. Так он делает, когда не хочет говорить. Я еле дохожу до дачи тёть Светы, сил ехать домой совсем нет, решаем возвращаться вечером, по холодку. Остаток дня провожу, валяясь в гамаке и стараясь ни о чём не думать.

Ночью во сне снова вижу сказочно прекрасные платья, но теперь их красота хищная, вызывающая страх. Такие подошли бы не принцессам, а ведьмам. Просыпаюсь на рассвете и рисую, запечатлеваю на бумаге ночные кошмары.

Днём на работе рассказываю о снах Марку и показываю рисунки. Он немного исправляет их, приближая к моим видениям, как-то угадывая. Говорит, что последние ночи ему тоже снятся необычные сны. Наш разговор прерывает ворвавшаяся, как свежий ветер, Изольда. Она возбуждена, едва не пританцовывает от радости и от этого особенно красива. Один из её новых роликов набрал триста тысяч просмотров.

— Фантастика! Я в потоке, невероятный прилив сил! — Может, дело в макияже, но её лицо, глаза излучают свет. Ей сейчас не до меня и не до Марка, хочется хвастать своим. Улыбаюсь, поздравляю, а внутри будто комар тоненько зудит. Давно зудит, только я каждый раз отмахиваюсь от него, стараюсь не обращать внимания, но так больше нельзя, слишком много странного в последнее время. Оно вроде и хорошее, я и все вокруг «в потоке», как говорит Изольда, но у меня от этих мыслей мурашки по коже, будто в собственном доме чувствуешь присутствие чужого, тобой незваного. И вот уже твой дом совсем не крепость.

Вечером говорю об этом с Тимом, который лишь флегматично пожимает плечами на это. Как обычно. Но утром говорит:

— Сергей Петрович тоже в потоке, получит какую-то важную премию.

— За что?

— Открытие своё.

Тим ещё невнятно произносит некоторые слова, но я хорошо понимаю его. Теперь другая проблема: ему просто не хочется разговаривать, он по-прежнему «человек в футляре». Вот и сейчас он не отвечает на остальные мои вопросы, торопясь в медцентр.

Трогаюсь и медленно тащусь в потоке машин. Это слово прицепилось колючкой. Просыпало семена прямо мне в голову и пускает корни. «Поток… поток…» — прорастает в голове. «Поток… пот-ок… по-ток…» — внезапно я перестаю понимать его значение. Так бывает, когда повторяешь слово многократно, смысл исчезает, остаются лишь звуки. Но пугает не это, от меня ускользает смысл всего вокруг: машины, дома, люди теряют свои признаки, всё то, что их определяет — цвет, форму, вид, и становятся каким-то пустым, абсурдным нечто. Городской шум отдаляется, в ушах звенит, пальцы цепляются за руль, во рту медно-кисло. От напряжения как-то неестественно смеюсь, скорее лаю. Пытаюсь свернуть к обочине, но те, что вокруг, удерживают в строю. В потоке. Одно за одним исчезают все понятия, делающие этот мир привычным и разумным, я новорождённый ребёнок, которому обрезали пуповину, связывавшую со знакомым миром, и теперь вокруг неизвестное нечто. А ещё дальше, на самой грани восприятия нечто превращается в ничто, и это так страшно, что сводит с ума.

Шипящей, бурлящей волной накатывает паника, со всей дури бьёт в лицо, грудь, живот, не даёт вздохнуть. Хочется заорать, завыть, завизжать, заскулить, но я лишь сипло хриплю, выдавливая из лёгких остатки воздуха. Всё краснеет, будто наливается кровью. Красный…

Удар слева. От резкого толчка тело дёргается, как марионетка на нитках, но удерживается ремнём безопасности. Меня вдавливает, стискивает, зажимает. Так больно, что кричу.

— Маааа-маааа!

Наконец-то. Кричать хорошо, правильно, приятно. Боль прекрасна. Она вытаскивает, возвращает меня в привычный мир. Она всегда удерживает нас в нём, позволяет чувствовать себя живыми. Судорожно вздыхаю и дышу ртом. Вокруг суетятся люди, пытаются открыть дверь моей машины, что-то спрашивают. Как вспышка приходит мысль, что надо поговорить об открытии Сергея Петровича, но не с Тимом, а с ним самим. Это кажется очень важным, я несколько раз повторяю про себя, чтобы не забыть. Вдалеке слышу сирену скорой, она ненадолго замолкает, переводя дух, потом снова включается уже ближе. С болезненным любопытством слежу за действиями подъехавших врачей. Тот, что постарше осматривает меня, помладше идёт к машине, которая врезалась в мою. Я всё вижу, всё замечаю вплоть до плохо выбритой седоватой щетины на шее у старого врача. Меня вытаскивают и фиксируют на каталке.

Сломаны рука и нога. В больнице накладывают гипс и оставляют на несколько дней. Звоню Славику, прошу приехать и привезти всякие мелочи. Войдя в палату, он замирает возле моей кровати, долго разглядывает:

— У меня дежавю, я уже видел тебя тут. Только ты там…

Он замолкает, но я слышу в его голосе неприязнь и даже страх.

— Что я там?

Он не отвечает и вскоре уходит. Больше не возвращается. Как папа.

Переживаю за Тима, но он справляется сам, без меня (даже не верится). Из дома его забирает и привозит обратно Сергей Петрович. Приезжают ко мне вдвоём.

Тим оглядывает меня, кивает и отходит к окну, чем-то заинтересованный. Сергей Петрович (невысокий и весь какой-то кругловатый — лысина, лицо, живот) справляется о моём здоровье и заминается, не зная о чём дальше разговаривать. Спрашиваю о его открытии и связано ли оно с лечением Тима, и вообще, как они его лечат. Давно следовало это узнать. Доктор снова мнётся, посверкивая круглыми очочками:

— Это довольно сложно объяснить неподготовленному человеку. Мой метод связан с активацией процессов, протекающих в подсознании. Оно само знает, как помочь человеку, задействовать внутренние резервы. И ваш брат яркий пример, что эти резервы огромны, практически бесконечны…

Он продолжает говорить, пересыпая речь научными терминами и именами учёных. Вскоре перестаю его понимать, но продолжаю слушать, словно загипнотизированная мерной речью. Однако что-то тревожит меня.

— Это действительно безопасно? — я перебиваю доктора внезапно даже для себя.

Он сбивается, смущённо колеблется несколько секунд, но мне их хватает. Не слушаю дальше его, вижу ложь по отведённому на миг взгляду, по торопливым жестам и ноткам вины в голосе. Надо бы обсудить с ним всё то странное, что происходит последнее время, только ведь доктор сразу сделает меня подопытной крысой. Я молчу.

Через пару дней возвращаюсь домой. Ужасно хочется жареной картошки, как мама делала — золотистую, с прижарочками и луком. Готовлю.

Тим запивает холодным молоком:

— Почти как у мамы, — говорит он.

Улыбаюсь. Конечно, почти. Так вкусно, как мама, не сделает никто.

Я кладу карандаш и бумагу рядом с кроватью. За окном — последние отблески заката, красные, как след от ожога. Тим щёлкает пультом, переключая каналы. На экране мелькают лица, реклама, мультфильмы...

И вдруг — тишина.

Экран становится чёрным.

— Тим?

Он не отвечает. Его пальцы сжимают подлокотник кресла.

В телевизоре появляется изображение:

Я стою посреди бесконечного подиума. Вокруг — мои платья.

Не эскизы, не ткани на манекенах. И они живые.

То самое небесно-голубое, что так понравилось Изольде, вырастает передо мной до размеров пятиэтажного дома. Шёлк струится как водопад, но вместо блеска — мертвенная матовость, будто оно выкроено из лунного света. Рукава медленно поднимаются, и я вижу — там, где должны быть проймы, зияют дыры. Тёмные, как входы в тоннели.

— Ты нас создала, — шелестит оливковое платье. Его пояс извивается, как змея, обвивая мою щиколотку. — Теперь мы не уйдём.

Сливовое платье (то самое, что я видела во сне неделю назад) вдруг наклоняется. Его вырез-капюшон раскрывается — и там, где должно быть лицо, я вижу лишь рябь, будто поверхность пруда.

— Зеркало, — говорит оно голосом Тима. — Посмотри.

Делаю шаг назад и чувствую, как что-то цепляется за волосы. Это нитки. Тысячи ниток, свисающих с неба, как дождь. Они прилипают к коже, впиваются — но не рвутся, а тянутся из меня, будто я кокон.

Вдруг голубое платье резко вздыхает. Его швы расходятся, и изнутри вываливаются...

Нет.

Это не я.

Это другие.

Фигуры в таких же платьях, но с лицами — моим, мамы, Изольды. Словно куклы-копии. Их глаза закрыты, а рты растянуты в одинаковых улыбках. Они шагают вперёд, и с каждым движением нитки натягиваются туже.

— Ты же хотела быть замеченной, — шепчет сливовое платье.

Просыпаюсь.

На полу у кровати — клочок бумаги. Рисунок, которого я не помню. На нём: десятки крошечных фигурок в платьях, и все они тянут нити к центральной точке.

Ко мне.

Я хватаю листок, чтобы смять его, но пальцы проваливаются сквозь бумагу — она вдруг становится влажной, как промокший пергамент. На обратной стороне проступают слова:

«Почти как у мамы».

Утро начинается как обычно: пью кофе у окна, смотрю во двор. Всё на месте — деревья, скамейки, соседка выгуливает таксу. Но что-то не так. Собака виляет хвостом, будто видит кого-то за моей спиной. Хозяйка смеётся в телефон, но её глаза стеклянные, мёртвые. Вывеска кафе через дорогу мигает, оставляя только две буквы: «ТЫ». Я моргаю — и они сменяются на «Я». Никто, кроме меня, этого не замечает. Чашка в моих руках тёплая, настоящая, но вдруг приходит понимание: это не я схожу с ума. Это мир медленно расползается по швам, и пока только я вижу торчащие нитки.

Изольда ловит меня у подъезда. Её глаза, сверкавшие раньше как лезвия, теперь мутные, затянутые плёнкой. Её волосы, когда-то уложенные в идеальную волну, висят грязными прядями. Помада размазана — не по губам, а вокруг них, будто кто-то пытался стереть её лицо и не справился.

— Ты видела их? — хрипит она, хватая меня за рукав. Её пальцы липкие, испачканные в чём-то. — Они ходят за мной. В платьях.

Я отстраняюсь, но она шагает вперёд, наступает мне на ногу. Её дыхание пахнет железом и перегаром.

— Каких платьях? — вырывается у меня.

— Твоих! — она кричит, и эхо разносится по двору. Где-то хлопает окно. — Ты их нарисовала, а теперь они живые. Они... они перекраивают всё.

Её взгляд скользит куда-то за мою спину, и зрачки резко сужаются. Я оборачиваюсь — там только пустая детская площадка, качели слегка покачиваются на ветру.

— Вот, — шепчет Изольда, — смотри.

Она тычет пальцем в воздух, и я невольно гляжу туда. На секунду мне кажется, что действительно вижу что-то — тень, мелькнувшую между деревьями. Длинную, слишком длинную, как будто растянутую.

— Они забирают куски, — бормочет Изольда, ковыряя лак на ногтях. — Сначала сны. Потом воспоминания. Потом... — Она внезапно замолкает, прислушивается. — Ты слышишь?

Я не слышу ничего, кроме шума машин за забором. Но она уже не здесь. Её глаза закатываются, губы шевелятся без звука.

— Они говорят через меня, — выдавливает Изольда. Голос... меняется. Становится ниже, влажнее. — Ты думала, это ты нас создала?

Отступаю.

Изольда (или то, что теперь говорит её голосом) поворачивает голову под неестественным углом.

— Мы просто нашли тебя первыми.

Потом она резко выдыхает, как будто её отпустили. Моргает. И вдруг снова та Изольда, что была секунду назад — испуганная, грязная, с трясущимися руками.

— Убегай, — быстро говорит она. — Пока не стало как у меня.

И исчезает в темноте, оставляя после себя только запах испорченного парфюма и ощущение, что кто-то только что провёл пальцем по моему запястью.

Долго стою на месте.

А потом замечаю на асфальте следы — не ног, а чего-то влажного, липкого, будто по земле протащили мокрую ткань.

Они ведут обратно к моему подъезду. Ладони слегка потеют.

Сижу на кухне, сжимаю чашку с давно остывшим чаем, пытаясь поймать ощущение чего-то настоящего. Холодный фарфор. Твёрдый. Ровный.

Слова Изольды сидят занозой.

«Убегай, пока не стало как у меня»

Смотрю на свою руку. На запястье — тонкая царапина. Её не было утром. Она не кровоточит, просто... есть. Как шов на старой кукле.

Тим спит в соседней комнате. В последние дни он молчит больше обычного. Иногда я ловлю его взгляд — он смотрит не на меня, а сквозь, будто видит кого-то за моим плечом.

Открываю холодильник. На полке лежат бананы для Тима. Один из них почернел — неравномерно, а странными пятнами, будто кто-то обмакнул пальцы в чернила и оставил отпечатки.

Надо поговорить с Сергеем Петровичем.

Набираю его номер. Трубку поднимают сразу, будто ждали.

— Алло? — мой голос звучит хрипло.

— Лина? — он произносит моё имя слишком живо, будто обрадовался. — Я как раз хотел...

— Мне нужно с вами встретиться.

Пауза. Потом — лёгкий шелест, будто кто-то провёл рукой по микрофону.

— Конечно, — говорит он наконец. — Завтра. В кабинете.

Кладу трубку.

На ладони — нитка. Чёрная, тонкая. Пытаюсь её стряхнуть, но она прилипла.

Ненастоящая, — говорю я себе.

Когда закрываю глаза, мне снится, как она медленно тянется через всю квартиру — к двери, в коридор, к лифту...

Прямо как дорожка из крошек.

К нему.

Дверь в кабинет Сергея Петровича приоткрыта.

Я стучу — один раз, два, — но ответа нет. Только шорох бумаг изнутри.

— Заходите-заходите, — раздаётся его голос, слишком высокий, будто кто-то перехватил связки и тянет их, как струны.

Вхожу.

Кабинет завален бумагами, но это не медицинские карты. На каждом листе — рисунки. Мои рисунки. Платья. Все они перечёркнуты красными нитками, которые тянутся к центру комнаты, где за столом сидит Сергей Петрович.

Он изменился.

Его лысина теперь покрыта нитками. Тонкими, шелковистыми, будто кто-то пришил их к коже мелкими стёжками. Когда он поворачивает голову, они змеятся, как живые.

— А-а, наша муза, — говорит он, и его губы растягиваются в улыбке. Швы в уголках рта трещат. — Я как раз изучал ваши работы.

— Что происходит? — мой голос дрожит. В груди что-то дёргается, будто там тоже пришита нитка, и кто-то её тянет.

Сергей Петрович встаёт. Его движения резкие, угловатые, будто он марионетка.

— Вы же чувствуете, да? — он делает шаг, нитка на его рубашке лопается. — Оно просыпается. Ваше второе я.

— Какое второе я?

Он смеётся, и звук рассыпается на куски, как плохо склеенная ваза.

— Подсознание — не просто тёмный чулан, дорогая. Это личность. Та, что рисует ваши сны. Та, что видит истину. — Он тычет пальцем в мои рисунки. — Она пытается выбраться. Через вас. Через Изольду. Через...

Его взгляд падает на мои руки.

Я смотрю вниз.

На запястье — шов. Тонкий, едва заметный, будто кто-то сшил кожу в спешке.

— Вы начали замечать, да? — шепчет Сергей Петрович. — Как вещи меняются, когда вы не смотрите. Как тени шевелятся иначе.

Кабинет пахнет формалином и чем-то сладковато-гнилым. Сергей Петрович поправляет очки — я замечаю, что дужки обмотаны чёрной ниткой, впивающейся в виски.

— Вы знали, — говорит он, — что шизофрению называли «болезнью пророков»? Древние считали, что такие люди видят мир настоящим.

Он застывает. В его зрачках мелькает что-то жидкое, ртутное.

— Не настоящим, — поправляет он сам себя. — Первичным.

Пальцы его дрожат, когда он достаёт с полки потрёпанный фолиант. Страницы испещрены пометками кроваво-красным карандашом.

— Когда-то человек был цельным. Видел мир во всей его… аутентичной ужасности. Деревья сдирали кожу с путников. Реки шептали проклятия. Солнце — да-да, наше милое солнце — было гигантским глазом, следящим за каждым движением.

Он резко встаёт, и нитки на его пиджаке натягиваются, будто кто-то дёрнул их сверху.

— И тогда мы совершили геноцид. Не внешний — внутренний. Заперли ту часть себя, что видела это, в тёмный чулан черепа. Назвали её «подсознанием». Придумали сны как клапан для её пара. Но…

Его голос срывается. В углу кабинета шевелится тень — слишком длинная, чтобы быть человеческой.

— Оно хочет обратно, Лина. И ваш случай… — он касается моего запястья, где проступает шов, — не болезнь. Это ремиссия. Возврат к изначальному видению.

За окном гаснет свет. В стекле отражаемся мы оба — и третья фигура между нами: деформированная, с пальцами, растущими из глазниц.

— Вопрос не в том, сойдёте ли вы с ума, — шепчет Сергей Петрович. — А в том… проснётесь ли вы вообще.

(Где-то рвётся нитка. Но я не вижу — какая именно.)

Отступаю к двери.

— Это не болезнь, — продолжает он. — Это просветление. Ваше подсознание — не безумие. Оно просто видит больше.

Он резко дёргает головой, и нитки на его черепе натягиваются, как струны. Его лицо искажается.

— Бегите, — вдруг выдавливает он уже своим голосом, человеческим. — Пока оно не...

Щелчок.

Его зрачки расширяются. Рот открывается слишком широко.

— ...не сшило вас намертво, — заканчивает уже не он.

Выбегаю.

В коридоре свет мигает. На стене — тень в платье. Она машет мне.

А по полу, куда падает свет, тянутся нити.

Они ведут к моим ногам.

Они пришиты к моим шнуркам.

Возвращаюсь домой. Старик во дворе стоит посреди заросшего участка. «Всё, — показывает мне пустые ладони. — Больше не могу рвать». Трава зелёная, похожая на толстых, жирных червей.

Темнота.

Сижу на краю кровати и смотрю на свои руки. Они кажутся чужими. Ужас приходит не извне, а изнутри — разверзается бездна и поглощает всё: смыслы, память, саму мысль.

Я путаюсь в нитях. Они повсюду: в швах одежды, в трещинах на потолке, даже в воздухе. Это не паранойя. Это кокон.

Закрываю глаза — и вижу её.

Ту, что живёт под черепом.

Она не похожа на меня. У неё слишком длинные пальцы. Слишком много зубов. И глаза...

Глаза у неё — как у того пугала в поле.

Чёрные. Без зрачков. Но они видят.

Открываю блокнот. Последний рисунок — город, но улицы в нём из нитей. А люди — всего лишь узлы.

Когда она вырвется?

Завтра? Через час? Или это уже происходит — прямо сейчас, пока я сижу и слушаю, как Тим бормочет во сне что-то про «дверь»?

Иду в ванную, подхожу к зеркалу.

— Кто ты? — спрашиваю отражение.

Мои губы шевелятся.

Но ответ приходит не из горла.

Он всплывает из живота, тёплый и липкий:

«Ты же знаешь. Я — та, что рисует твои кошмары. А скоро... я нарисую тебя».

Хватаюсь за раковину.

Безумие — это не крики и не пена у рта.

Целую спящего Тима в лоб. Он всё позднее возвращается из медцентра, от Сергея Петровича. Сам.

Его кожа пахнет формалином.

Значит, она уже и его достала.

Но я не боюсь.

Потому что поняла главное.

Мы не сходим с ума.

Мы просто наконец просыпаемся.