# Птичий царь

--- фантЛабораторная работа

---

Птичий царь


«По окончании работ прополощи водой рот». Горев с интересом рассматривал плакат, на котором молодой мужчина в медицинских халате и колпаке склонился над раковиной, явно производя те самые манипуляции, о которых недвусмысленно гласила надпись. Затем Горев попытался представить себе работы, после которых психиатру нужно было полоскать рот водой, но его следовательское мышление не подкидывало на ум ничего законного.

— Состояние пациента удовлетворительное, — произнёс заведующий отделением Степнов, сидя нога на ногу под тем самым плакатом. — Суицидальных проявлений он больше не демонстрирует, хотя от некоторых навязчивых идей отказаться пока не готов. Но мы работаем.

Горев снова невольно посмотрел поверх головы Степнова и прочистил горло.

— Мне необходимо опросить его. Речь идёт о гибели нескольких человек, в том числе сотрудника полиции. Хотелось бы побыстрее прояснить обстоятельства. Все постановления у меня оформлены, — Горев открыл чёрную папку и вытащил из неё несколько листов с мелко напечатанным текстом.

— Понимаю, понимаю, — кивал Степнов. — Конечно, воспоминания о травмирующих событиях могут спровоцировать рецидив, но с другой стороны, разговор с коллегой может вызвать и положительные воспоминания о прежних, так сказать, хороших временах. Хорошие времена – наш якорь.

Плаката с такой надписью в ординаторской Горев не нашёл.

Палата, в которой лежал Шкулин, находилась на первом этаже психиатрической больницы в конце длинного узкого коридора. Она была небольшой – в ней едва поместилось бы две кровати, но из-за высоких потолков – четыре метра, не меньше, палата казалась просторной. Разросшиеся за окнами тополя почти полностью закрывали дневной свет, играя на бежевых стенах в сюрреалистичный театр теней.

Шкулин лежал на кровати на голом матрасе без простыни и одеяла: самоубийцам во врем терапии не полагалось по причине изощрённой фантазии.

— Простыня и одеяло – лучшие помощники при удушении, — плакатным языком пояснил Степнов и разложил принесённый с собой пластиковый стул, жестом призывая Горева сделать то же самое. Стулья в палатах тоже не полагались.

Взгляд Шкулина был устремлён в потолок, казалось, он совсем не обращал внимания на суету рядом с его кроватью. В заострённом бледном профиле, постаревшим лет на пятнадцать с момента последней встречи, Горев с трудом узнавал своего бывшего однокурсника Борьку Шкулина – серьёзного парня, дававшим дельные советы по любым вопросам.

— Боря, — неуверенно позвал Горев. — Борис.

Шкулин вздрогнул – то ли от звука знакомого голоса, то ли от звука своего имени, и медленно повернул голову в сторону посетителей.

— Здравствуй, Боря, — сказал Горев. — Узнаёшь? Горев, Сашка.

Шкулин медленно кивнул, и его губы растянулись тонкой линией.

Степнов радостно пихнул Горева «Я же говорил!».

— Борис, у нас сложная ситуация, — продолжил Горев, но тут же почувствовал тычок Степнова. — В смысле, немного непонятная, — поправил он себя. — Я бы хотел, чтобы ты прояснил некоторые моменты, если сможешь. Всё-таки ты был, так сказать, непосредственным участником событий. Не знаю, помнишь ли ты, что погибли два человека и ты… вот …

— Я жив, — хриплым, словно давно не использованным голосом, вдруг произнёс Шкулин, — потому что он этого хочет.

— Кто? — осторожно спросил Горев.

— Птичий царь.

Степнов выпучил глаза и надул щёки, всем своим видом намекая на недавние слова о навязчивых идеях. Горев соображал, как перевести разговор во вменяемое русло.

— Ладно, — произнёс он. — К этому мы ещё вернёмся. Боря, ты можешь определить момент, с которого запустилась вся цепочка событий, которая привела… вот сюда. Ну, с чего всё началось, как тебе кажется? Или, когда? Просто расскажи по порядку.

— С проклятого заявления, — немного подумав, ответил Шкулин, внимательно следя за игрой теней на потолке.

— Что за заявление? — тут же отозвался Горев, почувствовав, что ступил на знакомую почву.

— Обычное, — вяло произнёс Шкулин, — таких десяток каждый день приходит в прокуратуру.

Шкулин наморщил лоб от усилия – то ли вспомнить, то ли выговорить. Было видно, что оба эти процесса даются ему с трудом – наверняка, его пичкали кучей лекарств.

— Заявление от Андреевой Нины Ксенофонтовны. Яхтенная, 18. Длинное такое, сумбурное, отправленное через Интернет-приёмную – тогда мне это показалось странным: манера письма явно была, как у пожилого человека, а они обычно пишут на бумаге.

— Может, кто-то помог?

Шкулин пожал плечами.

— В общем, в этом заявлении Андреева обвиняла всех: и преступника, который оставался безнаказанным, и ничего не предпринимавшего участкового, и сразу саму прокуратуру, которая «покроет всех и вся». Ещё прилагалось размытое видео, снятое на слабенькую телефонную камеру, — он говорил медленно, но уверенно и весьма здраво.

— Так, а в чём преступление?

Шкулин замолчал, словно хотел, но не мог произнести. Он закрыл глаза и покачал головой, острый кадык несколько раз судорожно дёрнулся. Горев ждал.

— Он, — наконец выдавил Шкулин, — он убил птенца.

Его голос дрогнул под конец, сорвавшись на высокую ноту. Шкулин отвернул лицо к стене и несколько раз судорожно вздохнул.

Горев недоумённо взглянул на Степнова. Тот снова округлил глаза и развёл руками.

— Ты хочешь сказать, — опять осторожно начал Горев, — что кто-то убил птицу? Об этом Андреева написала в заявлении?

— Да, — сдавленно, не повернув лица, ответил Шкулин. — Птенца серебристой чайки.

— Она указала, кто это сделал?

— Да. Она написала, что убил Бондарюк, её сосед по дому. Мол, видео это подтверждает. Кто-то сделал съёмку на телефон, как Бондарюк измывался над птенцом. Качество очень плохое: лица не видно совсем, но в целом, понятно, что это он. Потом стало понятно.

Горев задумчиво покачал головой. Труп Олега Бондарюка с расколотой головой в данный момент лежал в районном морге.

— Это был однозначный отказ: ни события, ни состава, да и ответ участкового имелся, — продолжал Шкулин. — Я взял отказной шаблон, вставил туда реквизиты заявления Андреевой, подписал и отправил по электронке, которую она указала. На всё про всё ушло не более получаса. Я думать об этом забыл, пока она не позвонила.

— Она угрожала?

— Она скандалила. Кричала, что нам всем всё равно, что мы зря просиживаем штаны – всё в таком духе. Я припугнул её немного для проформы, чтобы пыл остудить. Мол, за угрозы сотрудникам можно и под статью попасть. И вот тогда она сказала. Понимаешь, она знала! Она уже знала!

Шкулин закрыл лицо руками и замолчал.

Горев растерянно посмотрел на Степнова, который жестом велел ждать.

— Хорошо, — произнёс Горев больше для того, чтобы успокоить Шкулина. — Давай подытожим. Тебе пришло заявление Андреевой, ты по нему дал отказную, она позвонила тебе и сказала что-то странное, так?

Борис слабо кивнул, затем разлепил бледные губы и тихо произнёс:

— Она сказала, не боюсь ли я, что у меня в семье кто-нибудь раком горла заболеет.

Горев пытался в уме оценить нелепость этой угрозы и даже не угрозы, а так —предположения.

— Лена, моя жена, долго мучилась ларингитом, горло у неё болело, голоса не было. А после разговора с Андреевой, когда я вернулся домой, Лена мне сказала, что это не ларингит. Понимаешь? Андреева уже знала.

— Может, угадала? Брякнула со зла, и в точку – такое тоже бывает. Или работает в поликлинике? Наверняка, есть простое объяснение. Родственники, знакомые знакомых.

— Я тоже так думал.

Эти мысли успокаивали Бориса, и неясный призрак неотвратимого возмездия, который призвала Андреева, на время переставал ему всюду мерещиться. Кое-как Шкулин отвлекался на работе, но, возвращаясь домой, он видел признаки того, что в их доме надолго поселилось несчастье. Каждая мелочь напоминала ему о том, что ничего не будет, как прежде: пыхтящие звуки кофеварки по утрам сменились пластиковым побрякиванием таблетницы, а квартира теперь напоминала вокзал – казалось, они оба ждут поезд, конечный пункт назначения которого неизвестен, и от этого в доме становилось ещё неуютнее.

Однажды вечером он застал жену в непривычном платке и длинной юбке, которую не видел раньше. Лена была притихшей, немного торжественной и какой-то плавной, словно боялась себя расплескать.

— Переоденься, — шёпотом сказала она, ей нельзя было напрягать связки. — Мы идём в храм.

Шкулин уставился на неё. Никогда раньше Лена не проявляла никакого, кроме разве что культурного, интереса к храмам.

— Врач предложил сходить в церковь, помолиться, прощения попросить, если кому-нибудь зло причинили. Свечку поставить. Сказал, лишним не будет. Может, поможет.

Это было последней каплей для неверующего Бориса, который сходил с ума от попыток разумно объяснить всё происходящее с ними. Со злостью хлопнув дверью, он выскочил из квартиры, и почти бегом добрался до машины.

— Я ей покажу бумеранг! Старая тварь! Я ей устрою! — цедил он через зубы, еле сдерживая бешенство.

Адрес Андреевой он знал: после страшной новости, сам не понимая для чего, он снова посмотрел место её жительства в заявлении. Будто желал убедиться, что его писал живой человек – с именем, фамилией и настоящим адресом.

До Яхтенной Шкулин добрался быстро. Его гнали злость и отчаяние, они же помогли припарковать машину, маневрируя в узком ряду стоящих авто, и махом взбежать по узкой лестнице, не дожидаясь лифта.

Лестницей пользовались часто, но точно не для подъёма. Повсюду валялись сухие ветки, шматы грязи с налипшей листвой, какие-то деревяшки, камешки. На загаженных окнах, сквозь которые почти не было видно улицу, крепились серые мохнатые комки, похожие на ульи. Шкулин, не скрывая отвращения, подошёл ближе и присмотрелся. Комки оказали сплетёнными из ссохшейся травы гнёздами. В некоторых из них белели плоские дугообразные пластинки. Борис с удивлением понял, что это скорлупа. Вся лестничная клетка напоминала заброшенный птичник.

Квартир на площадках было немного – по две. Шкулин поднялся на пятый этаж и нашёл нужную дверь. Облупившийся коричневый прямоугольник выжидающе таращился на него.

— Придурок! — обругал себя Шкулин.

Что он предъявит Андреевой? Спросит, откуда она узнала о диагнозе его жены? Не она ли наколдовала рак? Да Андреева рассмеётся ему в лицо. Наверняка будет злорадствовать, что он сам приполз к ней, как побитая собака. Но просто уйти, а затем переживать всё заново для Шкулина было ещё невыносимей. Рассудив, что лучше начать с приветствия, а дальше уж как пойдёт, он нажал на отполированную пальцами чёрную кнопку звонка.

Громкий переливистый звук разрезал тишину грязной площадки. Шкулин приложил ухо к двери и прислушался: ни шаркающих шагов, ни сдавленных голосов, ни бубнежа телевизора. Лишь звук звонка в пустой квартире.

Шкулин ожидал чего угодно: проклятий, слёз, насмешек, даже оплеух, но звенящая тишина застала его врасплох. Борис топтался перед дверью совершенно растерянный. Злость и отчаяние исчезли, оставив после себя пустоту.

По следовательской привычке Шкулин развернулся и на автомате позвонил в дверь напротив. Послышался глухой удар, дробный топот, дверь немного приоткрылась, и в образовавшуюся щель Шкулин увидел маленькую фигурку.

— Привет, — Борис немного наклонился, как делают многие взрослые при разговоре с детьми. — Родители дома?

Дверь открылась шире, и фигурка шагнула на порог. От неожиданности Шкулин отшатнулся: перед ним стоял не ребёнок, а карлик – вполне взрослый мужчина, даже с пробивавшейся щетиной на расчёсанном до болячек подбородке.

— Птичек любишь? — прошепелявил тот и широко улыбнулся, обнаружив редкие острые зубы.

— Харлушка! – раздался из недр квартиры скрипучий старческий голос. — Опять гадишь, поганец? Закрой дверь!

Увиденное и услышанное, конечно, частично объясняло состояние лестничной клетки, но Борис отказывался верить в происходящее в целом. Это напоминало жуткий сюр, завязку фильма ужасов. Он молча развернулся и быстро сбежал по лестнице вниз.

— А ведь если бы я серьёзно отнёсся к заявлению или позвонил Андреевой, выслушал её, посочувствовал, пообещал разобраться – ничего бы не было, — Шкулин закрыл лицо руками, отчего его голос зазвучал глухо и плаксиво.

— Ты всё-таки с ней поговорил? — спросил Горев.

— В тот день — нет. Когда я увидел Андрееву, уже ничего нельзя было изменить.

— Думаешь, она причастна к смерти Бондарюка и Могильного?

Борис криво усмехнулся, а затем вдруг рассмеялся страшным истеричным смехом.

— Всё плохое позади, сейчас вы в безопасности, — мантрой прозвучал голос Степнова.

Но видимо, Шкулин считал иначе, потому что после слов психиатра он бешено завращал глазами, а смех его перерос в рыдания. Тело Бориса выгнулось, он схватился руками за ворот больничной пижамы так, словно она была единственной опорой, которую он ощущал. Раздался треск ткани, по полу запрыгали пуговицы.

— Санитары! — побежал к двери палаты Степнов.

Горев вскочил со стула, не зная, что делать. Он было нагнулся над Борисом, чтобы помочь, но был остановлен рыком психиатра:

— Стоять!

В палату вбежали двое крепких мужчин в серой медформе. Через минуту Шкулин слабо трепыхался под четырьмя широкими прорезиненными ремнями.

— Ремни – не во вред, а для его предупреждения, — тяжело дыша, выдал очередную плакатную фразу психиатр. Горева замутило.

— И что же нам делать? — Степнов склонился на Шкулиным, сюсюкая, словно разговаривал с неразумным ребёнком. — А делать мы будем укольчик, да?

Борис замычал и замотал головой, принимая навязываемую роль.

— Не хотим укольчик? Тогда давайте успокоимся, и покажем своему товарищу и мне, что мы в состоянии мыслить здраво, да? Сколько пальцев? — Степнов выставил над лицом Бориса свою пятерню.

— Пять, — прохрипел Шкулин.

— Вот видите, можем спокойно соображать, если захотим.

Степнов повернулся к Гореву и кивком разрешил продолжить.

— Может, закончим завтра? — Горев бросил испуганный взгляд на Степнова. Этот человек раскрывался для него с новой стороны.

— Всё нормально, — подавленно, но на удивление спокойно ответил Шкулин. — Просто вы все думаете, что можете спасти меня, но уже поздно. Спасти меня может только он. Вернее, освободить.

Горев решил пока пропустить это мимо ушей: ещё немного, и ему впору самому можно будет ставить здесь кровать.

— Давай вернёмся к нашим обстоятельствам. Значит, Андрееву в тот день ты не видел. Понятно. А что Бондарюк и Могильный?

— На следующий день я немного успокоился и решил через участкового пробить по Андреевой информацию, прежде чем снова идти к ней. Заодно узнать про этого Бондарюка и про её заявление подробнее. Позвонил в отделение, там ответили что-то невнятное – то ли участковый в отпуске, то ли в отгуле – я так и не понял. Узнал по своим каналам его домашний адрес и поехал к нему.

Шкулин замолчал, зацепившись взглядом за движущиеся тени на потолке.

— Что тебе сказал Могильный?

— Саша, ты не замечал, как много на улицах птичьих трупов? — внезапно сказал Борис. — Раздавленных машинами, разодранных собаками, умерших от болезней, убитых человеком — они лежат у нас под ногами, а мы их не замечаем. Голуби, воробьи, чайки, скворцы – их мёртвыми телами усеян весь город. Мы ходим по ним, топчем, они гниют на виду у всех, а мы лицемерно ведём поэтичные беседы о птице счастья и грёбаном голубе мира.

— Естественный отбор, — неуверенно протянул Горев, силясь вспомнить, что обычно говорят в таких случаях.

— А они нам прощают, Саша. Прощают и признают нашу силу. Всё, что им нужно — это немного справедливости. Иногда и совсем чуточку, чтобы они понимали, что мы помним о них. Они ведь тоже есть. И у них тоже есть сила, и даже пострашнее нашей.

Степнов закатил глаза, молча призывая Горева не ступать на этот путь.

— Так что Могильный?

— Он был в запое.

Шкулин долго ждал у красивой матовой двери в новеньком ЖК. В отличие от квартиры Андреевой, из-за этой двери доносились звуки очень бурной жизни. Глухо и нечленораздельно долбил рок, то и дело что-то падало, возможно, даже сам хозяин, периодически он что-то кричал, но открывать явно не торопился.

Борис глубоко вздохнул и снова нажал на квадратную кнопку звонка.

Неровный топот возвестил о том, что хозяин всё же соизволил добраться до двери.

— Кто там? Говори, тварь, иначе я те через глазок башку прострелю! Ты на мушке, понял!

— Прокуратура Приморского района, — отозвался Борис в ответ на радушное приветствие. — Моя фамилия Шкулин. Если не верите, можете позвонить туда, спросить. Я подожду.

— Чё надо?

— Мне нужно узнать у вас информацию об одном человеке с вашего участка. Откройте, Могильный, — Шкулин терпеть не мог увещевать пьяных. — Не буду же я на лестничной площадке всю подноготную выкладывать.

За дверью отодвинули что-то тяжёлое, щелкнули три замка, и Борис уткнулся взглядом в дуло пистолета.

— Отлично, — бросил Шкулин. — Я смотрю, Игорь Павлович, вы упорно ищете статью потяжелее.

Пистолет медленно опустился, и Борис шагнул в квартиру.

Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что пьёт Могильный давно и с интересом. Его лысая голова имела багрово-красный цвет, лицо было одутловатым, глаза постоянно закрывались, а рот – напротив, закрыться не мог, какие бы усилия Могильный не предпринимал. И он всё ещё был в форменной рубашке – расстегнутой и покрытой всеми видами пятен.

— Вы в отпуске, или как?

— Не в отпуске я, — участковый звучно рыгнул. —Увольняюсь.

— Странно. В отделе мне об этом ничего не сказали.

— Они не знают.

— Я по поводу Андреевой Нины Ксенофонтовны, Яхтенная, 18. Знаете такую?

Шкулину показалось, что Могильный протрезвел. Его лицо приобрело осмысленное выражение, глаза округлились от удивления или ужаса, он расправил плечи и будто весь подтянулся.

— Так что?

Могильный вдруг всхлипнул и рукой, сжимавшей пистолет, стал тереть лицо, словно пытался от чего-то избавиться. Затем он обречённо развернулся, прошёл в комнату и упал на диван, заваленный коробками и пакетами из-под доставки еды.

Борис проследовал за ним.

— Мне нужна информация по Андреевой, — сказал он.

Могильный, казалось, вёл молчаливый диалог с самим собой или с кем-то в его голове. Он то усмехался, то кивал, то судорожно сжимал мышцы на лице, отчего казалось. что он скалится.

— Она угрожала прокуратурой, — наконец произнёс он.

— Да, она написала заявление.

— И что, наша доблестная прокуратура встала на защиту сирых и убогих? — в голосе Могильного звучал сарказм, но сам он выглядел жалко. — Раз ты ко мне домой припёрся, значит, и тебя они достали, я прав?

— Кто они?

Шкулин устало присел на диван рядом с Могильным и тяжело вздохнул.

— Слушай, дело и правда в Андреевой. Я не понимаю, что происходит. В моей жизни творится чёрт-те что, и, мне кажется, началось это с неё.

— Не, не с Андреевой, — замотал головой участковый. — С проклятого птенца.

— Если этот Бондарюк угробил птенца, давай привлечём его. Повесим на него что-нибудь, птенца до кучи, и предъявим Андреевой. Всё, правосудие свершилось.

— Уже поздно, — Могильный взял с низкого столика початую бутылку коньяка и глотнул прямо из горлышка.

— Кто такая эта Андреева, в конце концов?! — вспылил Борис, которому уже поперёк горла был весь этот фаталистический бред.

— Они хотят, чтобы я сдох, иначе моя дочь умрёт. Или-или, понимаешь? Она в коме – упала в садике с горки, сказали, случайно. Но я-то, — он стукнул себя пистолетом в грудь, — знаю, что это они!

У Бориса похолодело внутри.

— Даже хорошо, что ты пришёл. Так будет легче, чем один на один с этой тварью, — Могильный снова отхлебнул из бутылки. — Хотел отстреливаться, знал, что он придёт. Думал, сначала его уложу, а потом себя, даже целую коробку патронов прихватил. Но хорошо, что ты тут. Так лучше. Так спокойнее. Человечнее как-то…

Могильный неожиданно быстро приставил дуло к подбородку и выстрелил, обдав Бориса фонтаном кровавых брызг.

В палате повисла плотная тишина.

— Минут пять, наверное, я сидел, не двигаясь. Мне казалось, что меня парализовало. Руки и ноги не слушались. Голова не соображала совершенно, — Борис замолчал, припоминая. — Я сидел и смотрел на кровавое месиво вместо головы Могильного, и не мог оторвать взгляд. Потом полиция, всё остальное, как положено. Не знаю, сколько я там пробыл по времени. Долго. У меня взяли объяснения, смывы с рук – зачем, не знаю. Как-то сразу всё начали сводить к тому, что Могильный был запойным и на этом фоне покончил с собой. Никто даже разбираться особо не хотел. Там же выяснилось, что пил он уже пару недель, даже на работе не появлялся, а в отделении его прикрывали.

— Ты сказал, зачем приходил к Могильному?

— В общих чертах.

— А о вашем с ним разговоре?

— Сказал, что он был пьян в доску, и даже не понял толком, кто я и откуда, — Борис помолчал немного и добавил. — Оказалось, что про дочку Могильный правду говорил. Не знаешь, что с ней? — Борис взглянул на Горева.

— Когда я разговаривал с его женой, девочку уже перевели из реанимации. Вроде бы она пошла на поправку. Жена Могильного сказала, что он винил себя в произошедшем. Пил он и раньше много.

— Ты меня не слышишь! — воскликнул Шкулин.

Степнов нарочито умильно улыбнулся, похлопал себя ладонями по коленям и пропел «Там-та-ра-рам».

Борис осёкся и отвернулся к стене.

— Ты считаешь, что это Андреева довела Могильного до самоубийства? Преследовала его, угрожала его дочери? Если так, то я готов выслушать, я здесь именно для этого – узнать правду.

— Могильный был матёрым ментом. Думаешь, он не справился бы с пенсионеркой? Он не побоялся в меня тыкать пушкой, — в словах Шкулина не было ни капли насмешки. Только здравый смысл.

— А кто тогда? Бондарюк? Ты ведь потом к нему отправился, насколько я знаю.

Борис изучал узор из соринок, навсегда застывших на стене в скрепах бежевой краски.

«Вижу лица на стене, значит, к психиатру мне» — плакатным новоязом проскочила мысль в голове Горева, и он испугался за самого себя.

— Боря, — Горев сменил тон. — Я понимаю, что тебе здесь не сахар. И вообще, вся та ситуация, в которой ты оказался, кого угодно доведёт до ручки. Я хочу разобраться вместе с тобой. Если ты считаешь, что были задействованы какие-то… — Горев прокашлялся, — высшие силы, то я готов выслушать, но не осуждай меня за то, что я ставлю это под сомнение. Я вообще всё должен ставить под сомнение, кроме фактов. А факты такие: двое людей погибли в твоём присутствии, а ты чуть не наложил на себя руки. И везде фигурирует Андреева. Нина, мать её, Ксенофонтовна.

Степнов одобрительно закивал. Горев поморщился.

— Смерть Могильного выбила меня из колеи. До этого у меня был, пусть и плохонький, но план действий, в который явно не вписывалась никакие трупы. Я кое-как сполоснул лицо в ванной. Там же у Могильного в квартире, стёр, как мог, кровь с одежды, и решил направиться к Бондарюку. Не знаю, на что я рассчитывал. Может, притащить его к Андреевой, упасть перед ней на колени и молить о прощении. Может, узнать у него ответы на вопросы, которые сводили меня с ума. Я начал бояться, что ещё немного и будет поздно, как будто подцепил эту заразу от Могильного. Мне хотелось только одного — спасти Лену.

— Что Бондарюк?

— Бондарюк был дома.

Он жил в том же доме, что и Андреева. В этот раз Шкулину не пришлось ни звонить, ни стучать – дверь была не заперта. Борис второй раз подивился терпению жильцов этого дома: таких соседей, как Андреева, чокнутый карлик и Бондарюк можно было пожелать только в виде проклятья. Он толкнул приоткрытую дверь и шагнул внутрь тёмного коридора.

Олега Бондарюка он увидел не сразу. В комнате были плотно задёрнуты шторы, под ногами хрустел мусор и воняло тухлятиной. На какую-то долю секунды Шкулин подумал, что в квартире никого нет. Бондарюк сидел в углу, свернувшись в комок. Его растрёпанные волосы стояли дыбом, напоминая в полумраке комнаты ирокез или птичий гребень.

— Бондарюк? Олег? — позвал Шкулин.

Комок в углу начал медленно разворачиваться, превращаясь в человека. Из-за того, что Борис не мог рассмотреть его лицо, а ещё из-за неясного чувства страха, которое преследовало его последнее время, Шкулин шагнул к окну и отдёрнул шторы.

Комната напоминала притон сатанистов. Стены были расписаны странными символами, а на потолке, словно возвышаясь над всем этих хаосом, царила огромная нарисованная красная птица, будто взятая с полотен примитивистов. В клюве птицы был зажат маленький человечек, истекающий рекой крови. Глаз птицы был выпуклым и как будто приклеен. Шкулин присмотрелся и согнулся в приступе тошноты. На него смотрел настоящий человеческий глаз.

— Господи, — пробормотал Борис.

И тут он наконец разглядел Бондарюка. Тот был буквально облеплен перьями – большими, маленькими, грязными, мятыми, пухом. Тело Бондарюка от шеи до пояса напоминало изношенный реквизит из кукольного театра — костюм какого-нибудь голубя или селезня. Судя по сильному лиловому отёку на лице Бондарюка, глаз на потолке был его.

Бондарюк развёл руки в стороны и тихо заклекотал. Шкулин выругался.

— Зачем ты убил этого проклятого птенца? Ты понимаешь, что ты разрушил и свою жизнь, и жизни ещё нескольких человек? — Борис не ждал от Бондарюка ответа. Скорее всего, разумом тот был уже в иных сферах.

— Я починил птенца. Мы отнесём его птичьему царю. Он простит нас, — Бондарюк произнёс это на удивление чистым и внятным голосом.

Борис посмотрел туда, куда тот указывал.

На полу лежал труп небольшой чайки. Его явно штопади. Поперёк тела, в разных местах виднелись швы толстыми белыми нитками. Широко расправленные крылья были чем-то промазаны– по-видимому, клеем. Голова птицы была неестественно вывернута так, что её мёртвый чёрный глаз смотрел прямо на Бориса. Длинный серый клюв был распахнут в красноречивом крике смерти.

Шкулин застонал.

— Он простит, — кивал головой Бондарюк, — он добрый. Мы полетим с ним высоко-высоко. Полетишь с нами?

Борис быстрым шагом вышел из квартиры.

Он не успел спуститься на первый этаж, когда услышал глухой удар и крики на улице. Перед домой на растрескавшемся асфальте лежало распластанное тело Олега Бондарюка. Его испачканные краской руки были раскинуты в стороны, а голова свёрнута на бок – в своих перьях он был похож на гротескную, страшно непропорциональную птицу, которая не смогла взлететь. Медленно кружась, на тело опускался птичий пух.

— Мне стало плохо, — острый кадык Бориса дёргался от волнения. — Я физически ощутил себя в ловушке, как ощущают дождь на своей коже. Андреева так и говорила: «Виноваты вы все: и тот, кто убил, и тот, кто не поймал его, и тот, кто всё спустил остальным с рук». Я — тот, кто спустил всё остальным с рук. Я должен был стать следующим, понимаешь?

Горев мрачно кивнул. Он видел фотографии с места происшествия. Всё было именно так, как говорил Шкулин — и разрисованные стены, и птица на потолке, и чёртов глаз Бондарюка.

— Я бросился к Андреевой. Идти было недолго. По-моему, я тарабанил ей в дверь. Она открыла мне. Я упал перед ней на колени, плакал вроде, просил прощения, умолял, чтобы она не наказывала Лену за мои ошибки. Потом мы прошли к ней на кухню, она налила мне какой-то настойки и заставила выпить. Минут через пять я немного пришёл в себя. Тогда она мне всё рассказала.

Шкулин замолчал и снова уставился в потолок.

— Что она тебе рассказала, Боря? — Горев не мог поверить, что Шкулин отключится на самом главном. — Что, Борис?

Борис молчал, рассматривая тени на потолке, которые сплетались в причудливые картины, понятные только ему одному. Что он мог сказать Гореву? То, что он знал, так просто не объяснить – это надо слышать и чувствовать самому.

Андреева всё ему рассказала снова и по-новому – не так, как было написано у неё в заявлении. А может, это он сам, терзаемый страхом и неотвратимостью возмездия, воспринимал всё по-другому. Птенец со сломанным крылом – самое беззащитное существо, а они – трое взрослых мужчин растоптали его. Убили дитя птичьего царя.

Андреева даже жалела его — Шкулина. Просить прощения было бессмысленно: птичий царь хоть и обладал страшной силой, способной покарать кого угодно, но разум у него оставался птичьим. Птицы не знаю, что такое жалость.

— Борис! — пытался достучаться Горев.

Шкулин тогда тоже не хотел сдаваться. Он тоже не верил, что это конец.

— Боря!

Он смотрел, как Степнов протягивает руку, чтобы удержать вскочившего со стула Горева, а видел себя, протягивающего руки к тому, кто распоряжался теперь его судьбой.

— Птичек любишь? — произнёс большой рот с редкими острыми зубами.

Он рухнул ничком в ноги Харлушки и стал целовать их, обливая слезами.

— Спаси Лену, — умолял Шкулин. — Это я виноват. Прости меня. Что мне сделать? Как всё исправить?!

Харлушка не пытался его поднять, он лишь ласково улыбался, буравя Бориса птичьим взглядом.


###

Горев подставил лицо солнцу, пытаясь поймать редкое для этого лета тепло.

— Александр?

Он вскочил со стула, улыбаясь и неловко раскланиваясь перед невысокой молодой женщиной. Затем они сели за столик уличного кафе, какое-то время болтая о погоде – главной теме многих бесед этим летом и не решаясь заговорить о том, ради чего они пришли сюда. Когда, наконец, главная тема была исчерпана и воцарилось выжидающее молчание, Горев набрал в лёгкие побольше воздуха, словно собрался нырнуть, и спросил:

— Как Борис?

Лена терзала ложкой кофейную пару.

— Слышал, его выписали, — продолжил Горев.

— Выписали, — сказала Лена. — Но он больше не живёт дома.

— Переехал?

— Можно и так сказать, — Лена тяжело вздохнула. — Бродяжничает. Время от времени обитает у своего дружка карлика. Я ходила туда, уговаривала, просила, но всё бесполезно. Смотрит на меня безумными глазами, как будто видит в первый раз, а потом прогоняет. И карлик этот ему под стать – такой же сумасшедший, помешанный на птицах. Нашли друг друга, в общем.

Лена старалась не смотреть на Горева, словно ей было стыдно и за Бориса, и за свои слова.

— Беда не приходит одна. Сначала мне диагноз поставили, потом вот это с Борей. Сейчас у меня ремиссия. Чудо какое-то, врач уже почти отказался от меня. А вот с Борисом только хуже стало. Если б вы знали, сколько я слёз выплакала за этот год…

Они ещё поговорили немного и распрощались с облегчением, будто каждый из них исполнил неприятный ему долг.

Горев знал, где живёт карлик. Это было недалеко от кафе. Он бывал однажды в этом доме, опрашивал Андрееву — как оказалось, приятную интеллигентную женщину. Рассказы Бориса про птичьего царя она назвала «Харлушкиными сказками». А Борис к ней действительно приходил, но уже тогда, по словам Андреевой, был не в себе.

Горев немного побродил вокруг дома, попинывая скошенную траву, затем сел на лавочку и закурил, нарочно проигнорировал предупреждающую надпись на пачке. Он больше не читал надписи на плакатах и иже с ними.

Бориса Горев увидел не сразу, вернее, не сразу его узнал в худом заросшем старике, одетом в поношенную грязную одежду. Тот держал за руку карлика, который приплясывал и что-то напевал. Время от времени карлик вырывался, кидался в сторону, поднимал с земли стёклышко или камешек, и тогда Шкулин покрикивал на него хриплым голосом:

— Харлушка! Иди сюда, негодник!

Когда они проходили рядом, Горев окликнул Шкулина.

— Боря!

Тот повернулся и уставился на него пустым неузнавающим взглядом.

— Птичек любишь? — подскочил к Гореву карлик.

—Харлушка! Не приставай к людям!

Горев провожал странную парочку взглядом, пока та не скрылась в подъезде. Он докурил сигарету и быстрым шагом направился прочь.

Шкулин узнал Горева, как до этого узнавал и Лену. Просто все эти люди – Лена, Горев — и другие, им подобные, из прошлой жизни были для него теперь не важны.

Дед карлика умер несколько месяцев назад, и Шкулин взял на себя заботы о Харлушке — тот плохо ориентировался в человеческом мире, во всех этих бумагах, пенсиях, коммунальных платежах. Жили они неприхотливо, но им много было и не нужно. На закате, когда солнце скрывалось за горизонтом, и небо окрашивалось в чуждые ему цвета, птичий царь являл свой настоящий облик, расправлял крылья и заводил песню. Радость, печаль, заботы, тревога, боль – всё то, что волновало и отравляло разум и тело — исчезало, растворяясь в гортанных звуках птичьей песни. Оставалось лишь одно — истинная природа зверя.