# Мне показалось, что была зима

--- фантЛабораторная работа

---

Мне показалось, что была зима


Безоблачное небо уже окрасилось на востоке в розовые тона. Предметы обрели длинные тени, там, где теней не было, – словно растекалась малиновая патока. Крупные кристаллы снега, напоминавшие крупинки морганита, утробно хрустели под снегоступами.

Когда-то, в прошлой жизни он бы, наверное, застыл, постоял минутку-другую, наслаждаясь первозданной красотой окружающего мира. Вдохнул чистый морозный воздух поглубже. Но не теперь. Теперь этот мир нес одну лишь смерть.

Из-под снега торчали изломанные ветки – все, что осталось от деревьев. Безвольно, выпущенными жилами висели электрические провода. Большинство домов почти полностью поглотил снежный покров, но иногда встречались здания повыше – они походили на гниющие зубы посреди голых десен, – с разбитыми окнами, просевшими крышами, потому что из крыш вытащили деревянные стойки, стропила, обрешетку, – все, что могло гореть.

Бурый помнил эти места еще до Охлаждения. Здесь прошло его детство и юность. А теперь он вернулся сюда умирать. И он действительно думал иногда, что лучше бы умер, – тогда не пришлось бы выгрызать каждый новый день из каменной глыбы небытия. Бурый подозревал, что останься один – давно бы сдался, высадил бутылку водки, вышел на мороз, лег и уснул вечным сном. Но с ним была Нина и ее жизнь зависела от него. Он не раз спрашивал себя: «Какой смысл трепыхаться, если холод с каждым днем только усиливается? Если надежды на спасение нет?» От таких мыслей опускались руки, и он мечтал лишь об одном, чтобы появился малейший шанс на спасение. Бурый представлял, как бы тогда воспрял духом, как засучил рукава и горы свернул, чтобы не упустить такую возможность. А если бы упустил... Так хотя бы прожил последние дни с гордо поднятой головой и блеском в глазах.

Только никаких шансов и в помине не было.

Бурый с горечью посмотрел по сторонам. Когда-то все здесь утопало в зелени. Он хорошо помнил эти улицы, скверы, фасады домов. Вон там находилась его школа, здесь – автобусная остановка, тут – магазин, где он, наверное, сотню раз что-нибудь покупал, в том числе и свое первое пиво, когда ему исполнилось восемнадцать. А если пройти по Первомайской, свернуть на Гагарина – начинался парк. Туда он сбегал от отца, когда тот был не в духе, там катался на карусели, гонял с друзьями на велосипедах, туда же – чуть позже – водил подружек на свидания. Теперь почти все похоронил толстый слой снега.

Сегодня, когда Бурый вышел из укрытия, специальный термометр для низких температур показывал минус 87 градусов по Цельсию. Сегодня было сравнительно тепло, а главное – не дул ветер. Днем, если погода не испортится, возможно, потеплеет до минус 70-ти или 75-ти. «Неплохо для середины июня», – усмехнулся он. Дыхание вырывалось изо рта и тут же превращалось в ледяную пыль. Несмотря на самую теплую одежду, на горнолыжные очки, толстую балаклаву с шапкой-ушанкой поверх нее, – холод добирался до тела и как мясник щупал пальцами, оценивал, изучал.

Кличку «Бурый» Алексей получил после знаменитого купания в Северном Ледовитом океане, когда работал на ледоколе «Ямал». У полярников существовала традиция – нырнуть в воду на Северном полюсе. Вот Алексей и нырнул... и проплавал почти полчаса. При этом нисколечко не замерз. Такие способности удивили даже бывалых моряков, так что ему пришлось раскрыть свой секрет; впрочем, он никогда не делал большой тайны о причинах своей морозоустойчивости.

Родился Алексей в небольшом северном городке в 1988-м году. В полуторамесячном возрасте ему первый раз в жизни сделали УЗИ. После чего врачи забили тревогу. Провинциальные медики решили, что организм ребенка поражен новообразованиями, пустившими многочисленные метастазы. Убитые горем родители повезли Алешу в столицу. Позитронно-эмиссионная томография показала, что никаких новообразований в теле мальчика нет, – за новообразования приняли аномально высокое содержание бурой жировой ткани.

Алексея изучали некоторое время, но не обнаружили больше никаких отклонений, или чего-то критически опасного для жизни. Разве что мальчик плохо переносил жару, а вот к низким температурам, наоборот, имел повышенную резистентность. Ну а потом начались девяностые, и врачам – и государству в целом – сделалось не до очередного ребенка с физическими отклонениями. Про него забыли, и он жил себе да поживал дальше... почти как обычный человек.

Тогда, во время обследований врачи предположили, что количество бурового жира, вероятно, с годами начнет уменьшаться, как это бывает почти у всех. Но врачи ошиблись. С возрастом резистентность Алексея только усилилась. Нельзя сказать, чтобы он страдал из-за этого. Разве что в жаркие дни обильно потел, да чувствовал, как бешено колотится сердце, будто собираясь выпрыгнуть из груди. Но в его краях лето было коротким и прохладным. Зато, морозоустойчивость открывала и кое-какие возможности.

Когда Алексею исполнилось двадцать, и он собирался поступать в институт, у него умер отец. Алексей не сильно расстроился, потому что папаша имел скверный нрав и даже иногда пускал в ход кулаки. Но от института пришлось отказаться и заняться поисками работы: мама – простая нянечка в детском саду – не смогла бы прокормить двоих. Недолго думая, Алексей устроился в Морозильник. Так называли несколько взаимосвязанных низкотемпературных складов. Платили в Морозильнике хорошо, но кладовщиков и грузчиков часто не хватало – все в городе знали: работать в этих складах, значит, работать на лекарства. А Алексей чувствовал себя там как рыба в воде. Но через три года унылые хранилища, полные замороженных полуфабрикатов, мяса, рыбы и овощных смесей надоели до чертиков, и он решил уволиться. Ему захотелось повидать этот мир, а не быть узником в четырех стенах; захотелось дышать чистым и свежим воздухом, а не затхлым и спертым; жить на полную катушку, а не влачить жалкое существование, когда каждый новый день неотличим от предыдущего, а вся жизнь – словно одна большая заевшая карусель.

Кто-то из дальних родственников звал его в торговый флот. Но Алексей не хотел посещать жаркие страны, что при такой работе было, скорее всего, неизбежным. Нет, он придумал кое-что другое. Долго обивал пороги в Мурманске, пару раз ездил в Москву, прождал почти шесть месяцев, но всё-таки смог устроиться помощником судового повара на атомный ледокол «Ямал». Арктика на следующие десять лет сделалась его новым домом. А потом, во время очередного отпуска познакомился с Ниной. Недолго думая, сделал предложение руки и сердца, и когда девушка ответила согласием, покинул ледокольный флот. Казалось, их ждала счастливая беззаботная жизнь...

И вот Бурый шел и катил за собой простые детские санки, в которые уложил все, что могло пригодиться в пути. Воздух ледяным языком обжигал легкие, поэтому дышать приходилось часто и неглубоко. Под носом росли здоровенные сосульки, он сбивал их – а они появлялись и появлялись вновь. В целом же, он пока чувствовал себя почти хорошо.

Вся эта дрянь началась полтора года назад. Старая жизнь теперь казалась удивительным сном. Словно и не было ничего, словно он все придумал. Они тогда только-только успели пожениться. «Наш свадебный подарок», – так потом с горечью называла Нина появление инопланетного корабля рядом с Землей. Корабль, выглядевший как огромный глянцевый бублик, висел несколько недель на полярной орбите, имевшей наклон к плоскости экватора в 92°, и явно что-то замышлял.

Человечество пыталось войти с бубликом в контакт, но так и не добилось ни ответа, ни какой-то иной реакции. Некоторые политики требовали атаковать пришельцев, но как ни странно, в большинстве оказались сторонники мирного подхода, либо те, кто предлагал выжидать и смотреть, что последует дальше, а там уже предпринимать дальнейшие шаги. Ну а бублик вскоре принялся стрелять по Земле какими-то белесыми стержнями. По неизвестной на тот момент причине, ни одна система ПВО не смогла поразить ни один из этих объектов. Конечно, все посчитали, что это – ракеты и что землянам – конец.

Первое предположение оказалось ошибочным, а вот второе – нет.

Около трех сотен стержней покрыли земную сушу неравномерной сетью. В южных широтах их почему-то оказалось больше, в северных – меньше. Первое время ничего особенного не происходило – эти штуки стояли себе и тихонько жужжали. Но потом от стержней – или столбов, как их назвали позднее, – пошел лютый холод. После чего температура на планете стала резко снижаться. Конечно, власти не сидели на месте, а пытались эти охладители уничтожить, в том числе – ядерным оружием, но потерпели полнейшее фиаско. Выяснилось, что столбы были покрыты мощными силовыми полями, и пробить эти поля человеческому оружию оказалось не по зубам.

Так-то цивилизации и пришел конец.

Первые месяцы Охлаждения, пока люди еще не начали убивать друг друга за еду, бензин или коробку спичек, во всяком случае – массово, пока по заснеженным улицам не потекли реки крови, – мир еще не казался окончательно спятившим. Алексей с Ниной надеялись, что если немного подождать, перетерпеть, – все еще может наладиться, вернуться на круги своя, что инопланетяне вот-вот отключат свои устройства и уберутся восвояси, насытившись горестями, которые принесли людям, проведя эксперименты, сделав предупреждение, удовлетворив амбиции, или чего там еще они хотели добиться. Но надежды угасали по мере того, как температура на градуснике медленно, но неуклонно ползла вниз. Людей становилось все меньше, а выжившие объединялись в банды и воевали за ресурсы и за контроль над той или иной территорией. Многие подались на юг, но позже выяснилось, что эта затея лишена смысла – там оказалось ничуть не теплее.

К этому времени Бурый сменил несколько мест обитания. Старался держаться подальше от людей. Находил места поукромней. Выходил по ночам, когда становилось особенно холодно, и никто лишний раз не высовывал носа из убежищ.

Столбы охлаждения продолжали работать, температура опускалась все ниже и люди вымирали. Вот уже полгода он не встречал ни одной живой души, но по привычке все еще держался подальше от густонаселенных районов. Сделав остановку где-нибудь в сельской местности, находил подходящее жилье, обустраивал, утеплял, и потихоньку тащил в него все ценное, что находил поблизости. Когда ресурсы заканчивались, приходилось перебираться в другое место. Нину последнее время перевозил на санях в утепленном деревянном ящике. Мысли о схожести ящика с гробом Алексей яростно гнал из головы.


В полдень устроил привал. Солнце глядело на него равнодушным взором старика, впавшего в глубокий маразм.

– Где же твое тепло, дорогуша? – спросил Бурый.

В такой мороз долго засиживаться не стоило, но он позволил себе отдохнуть почти полчаса. Термометр, который он прикрепил к санкам, показывал вполне приемлемую температуру – минус 73 градуса, – такую, в безветренную погоду мог выдержать и обычный человек, правда, недолго. Проблема заключалась в том, что по пути в Солнечногорск предстояло провести ночь на открытом воздухе. Точнее, если все пойдет по плану: одну ночь по пути туда, одну – по пути обратно. Ну и, как минимум, один раз он планировать заночевать в самом Солнечногорске, но там уже надеялся найти что-нибудь получше палатки.

Не спеша съел три злаковых батончика, твердых как камень. Кофе в термосе начинал замерзать; напился и выплеснул остатки в снег – они разлетелись горстью оброненных пуговиц. Нацепил снегоступы, поднялся и продолжил путь. Вообще-то в снегоступах не было особой необходимости. Новый снег давно не выпадал, а старый успел слежаться. Тем не менее, снежный покров мог таить опасные ловушки и Бурый предпочитал не рисковать лишний раз, особенно если шел в незнакомые места.

Вскоре почувствовал, что погода меняется. Подул слабый ветерок. По небу побежали первые рваные облака. Протер рукавом очки, внимательно осмотрелся по сторонам. На северо-западе, почти по направлению его пути, на горизонте росла стена туч. Бурый тихонько выругался.

Он с трудом находил дорогу среди целого леса потемневших, истерзанных веток и стволов деревьев, торчавших из-под снега. Они как руки утопающих после кораблекрушения все норовили ухватиться за санки, словно это была лодка спасателей. Впереди, левее по курсу, километрах в семи-восьми виднелось каменистое взгорье – предвестник большого горного кряжа. Наблюдая, как тучи движутся ему навстречу, Алексей решил держаться чуть западнее, чтобы, в случае чего, можно было укрыться от ненастья среди обломков горных пород. Главное – быстрее добраться и найти место с подветренной стороны. Попасть же в объятия бури на открытой местности означало почти верную смерть. А возвращаться назад было уже слишком поздно. Буря, скорее всего, догонит его и лучше повстречаться с ней там, где можно найти хоть какое-то укрытие. А если произойдет чудо, и он сможет вернуться, то потеряет кучу драгоценного времени: придется пережидать непогоду, затем проделывать весь путь заново. И кто знает, что его ждет тогда? Да и запасов продуктов с топливом для обогрева оставалось в обрез. Он и сейчас взял еды только в один конец.

А ветер крепчал. Бурый с силой дернул санки, в очередной раз зацепившиеся за ветку и ускорил шаг. Ледяной воздух с хрипом вырывался из легких. Постоянно приходилось смахивать сосульки, растущие на лице с невероятной скоростью, как в ускоренном кино.

Потемнело. Небо затянуло серыми тучами, несущимися как потоки грязной речной воды. Искрящийся, переливчатый мир мигом выцвел, потускнел, сделался мрачным и неприветливым. Громадная темная стена плыла в его сторону. А он, как безумец, двигался ей навстречу. Она уже закрыла полнеба, и сквозь завывания ветра, с той стороны слышался нарастающий низкочастотный гул, словно чудовищная конница лошадей-исполинов неслась по степи.

Ему вдруг почудилось, что за ним наблюдают. В очередной раз протер очки и завертел головой, но, конечно же, никого не обнаружил. Да и кто мог сейчас наблюдать за ним в этой пустыне смерти?

До валунов оставалось еще не меньше километра. А ветер уже начинал сдувать с ног. А ведь это была только разминка – еще не налетел основной шквал!

Бурый кинулся к санкам. На всякий случай он всегда таскал с собой альпинистский топорик. Выхватил его, а заодно и длинный охотничий нож, обвязал вокруг пояса веревку от санок и припустил что было мочи к каменистому взгорью.

Пробежал с полкилометра, когда его поглотила серая непроглядная стена.

В ушах завибрировало. Едва успел упасть на снег и воткнуть в него нож с топориком, как ощутил удар стихии – будто огрели огромным тяжеленным мешком. Стал задыхаться. Лежал, выпучив глаза, пытаясь хватать воздух. А воздух вдруг сделался слишком крутым и твердым. На секунду-другую Бурого приподняло от земли. Санки оторвались и улетели, оставив веревку трепетать на ветру. С удивительным спокойствием подумал: «это конец». Ветер проникал сквозь одежду так легко, будто ее и не было вовсе. Бурый насколько мог, отвернул голову от тугого потока, бьющего в лицо. Перед глазами уже плясали темные пятна. Но вот ему удалось втянуть немного воздуха. Долго лежал, неглубоко и часто-часто дыша, пытаясь прийти в себя. Когда чуть-чуть полегчало, скинул снегоступы и пополз туда, где, как ему казалось, должно было находиться каменистое взгорье.

Скоро появилась еще одна проблема: нужно было не сбиться с пути, не промахнуться мимо цели. У него был компас, но Алексей сильно сомневался, что им удастся воспользоваться. Так что приходилось ползти вслепую. А впереди будто разверзся зев ледяной бездны – королевы всех бездн, – почему-то решившей именно сейчас выплеснуть всю свою ярость, накопившуюся за невесть сколько месяцев или лет.

В иные моменты казалось, буря ослабевает, и он даже мог приподнять голову, пытаясь разглядеть что-то в сером струящемся безумии. Открывал рот, судорожно всасывал воздух. Но тут налетал новый шквал, ничуть не слабее предыдущего, а иногда и сильнее, так что Бурый едва удерживался, чтобы не улететь в свой последний полет. Но хуже всего было то, что он чувствовал, как кровь медленно сгущается и сердцу становится все труднее толкать ее по кровеносной системе. Иногда сердце пропускало удар, два, или три и тогда Алексею казалось, что его утягивает в морскую пучину, где умирают звуки, стираются краски и гаснет свет, где покой обволакивает темными водами и влечет в такие глубины, в которых нет ничего и откуда не вернуться назад. Потом в груди неуверенно бухало, потом еще и еще – уже увереннее, и он всплывал наверх, одурманенный, с трудом понимая, где находится, куда ползет – но продолжая ползти. Он думал, если умрет сейчас (в чем он почти не сомневался), это будет хотя бы сравнительно быстро и безболезненно.

Но вот произошло чудо: давление воздуха стало ослабевать и вскоре перед ним возникли темные очертания огромного валуна. Чем ближе Бурый подползал, тем слабее дул ветер. Казалось это не камень, а былинный богатырь застыл в титанической схватке со стихией. Когда Алексей подполз под его основание, ветер совсем ослаб, но продолжающийся вой говорил о том, что буря и не думает прекращаться.

Прижался к твердой ребристой поверхности, и первое время просто сидел и хлебал воздух, чувствуя, как в теле зарождается свирепая ломящая боль. Позже появился зуд – нарастал и нарастал. Скоро Бурый уже с трудом сдерживался, чтобы не сорвать одежду и чесаться, чесаться, впиваясь ногтями в кожу, раздирая плоть до костей. Первое время ни о чем не мог думать, и это было спасением, но потом немного очухался, и в голову полезли ядовитые мысли. «Ну и какой толк от того что ты дополз до этого камня? – насмешливо шептали они. – Придурок, ты умудрился потерять все: палатку, спальный мешок, фонарик, спички, еду. До Солнечногорска без них не дойти».

– Дойду, – хрипел он. – Главное, чтобы буря утихла, – тогда встану и пойду. А не смогу идти – поползу.

Сидел, наблюдая как беспощадные, будто юпитерианские шквалы, раз за разом обрушиваются на покорившийся мир и лишь камень-богатырь способен был противостоять этому натиску. Бурому вдруг почудилось, что он снова, как в детстве сидит в парке под елочкой-домиком. «Здесь хорошо и тепло. Здесь никто меня не найдет», – подумал он и почувствовал себя немножечко лучше. Спокойнее. Постепенно веки его отяжелели, и он толи потерял сознание, толи уснул.


Очнулся в удивительной тишине.

Стояла ясная ночь.

Буря, выплеснув силы, ушла, а вместе с ней ушли и любые ее проявления, отставив после себя полнейший штиль. Снег тускло светился, как в лучах ультрафиолета. Рогатый месяц, вооружившись плеткой созвездий, словно суровый надсмотрщик присматривал за своими владениями.

Бурый хотел пошевелить рукой и понял, что задеревенел. С трудом поднялся, опираясь на камень. Стал осторожно разминаться. Казалось: одно резкое движение и рука или нога отвалятся как кусок льда. Термометра у него теперь не было, но он подозревал, что сейчас градусов девяносто, не меньше. «Ничего, – подумал он, – главное ветер утих».

Немного размявшись, сверился с компасом и, подняв топорик с ножом, – единственное, что у него осталось от снаряжения, – двинулся в путь. После бури ландшафт изменился: в некоторых местах снег вымело, в других – намело, кое-где образовались огромные волны-буруны. Казалось, он шел по замерзшему штормовому морю.

Когда проходил мимо очередной груды камней, в тени ее что-то зашевелилось. Затем тень отделилась и направилась в его сторону. Движения ее казались дерганными, неестественными. Бурый почувствовал, как волоски на коже становятся дыбом, а в кровь впрыскивается адреналин. Время замедлилось, поплыло. Наконец существо вышло на лунный свет. Тускло блеснул металл. Размером оно было с овчарку, на шести мощных коротких лапах. Вместо головы у этой штуковины торчало что-то похожее на трубу от граммофона. Шестиног постоял пару секунд, потом засеменил к Бурому – тот отступил назад. Когда между ними оставалось не больше десяти метров, существо вдруг выдохнуло длинную голубоватую струю, похожую на струю пара. Бурый успел отскочить, но плечом почувствовал невероятный холод, словно злой, сиротливый космос прикоснулся к нему и чуть не высосал душу. Этот холод отличался от всего, что он чувствовал раньше. Возможно, это был абсолютный ноль, или что-то близкое к нему и Алексей понял: попадешь под такую струю – и никакой бурый жир не спасет, – мигом превратишься в ледяную статую.

Не дожидаясь очередной атаки, занес топорик над головой, кинулся к шестиногу и ударил по узкому основанию головы-раструба. Основание треснуло, и голова свесилась вниз, испустив очередную струю холода в снег. Бурый рубанул еще раз и окончательно снес этот уродливый отросток. Нелепое существо закружилось на месте, словно собака пытающаяся поймать собственный хвост. Казалось, опасности оно больше не представляло, но шестиног вдруг подобрался и прыгнул на противника – сбил с ног и придавил неожиданно тяжелым телом.

Топорик вылетел у Бурого из руки. Шестиног принялся топтаться на человеке как разъяренный бычок. Из сруба на его шее капала какая-то вонючая дрянь. Бурый чувствовал, что не может скинуть с себя эту взбесившуюся металлическую табуретку, – удары в грудь выбили из него последние силы. Кое-как вытащил нож, но от очередного удара, тот вылетел из ладони и исчез в снегу.

А затем что-то свистнуло, и шестиног завалился набок. Послышались человеческие голоса. Подбежали двое в медвежьих шубах. Дышали тяжело, изо ртов валил пар – на этот раз беловатый, обычный, – который тут же осыпался крупинками льда. Лица скрыты под балаклавами, а в руках – топоры; они взмахнули этими топорами, Бурый зажмурился, потом услышал металлический звон. Когда робот притих, люди в медвежьих шкурах склонились над поверженным человеком, продели у него под мышками веревку и побежали куда-то, волоча его за собой.


– Эта штуковина, должно быть, выследила наше укрытие и уже несколько дней ошивалась поблизости, – сказал человек с бородой и длинными седыми волосами, представившийся Федором.

– Откуда она взялась? Что это вообще такое?

Бурый лежал на раскладушке, укрытый стеганым одеялом. Держал в руках кружку крепкого черного чая. Все тело болело и чесалось, так что иногда он стискивал зубы, чтобы сдержать стон.

Они находились в небольшой комнатушке, освещенной полудюжиной свечей. Стены, как и в его убежище, устилал фольгированный утеплитель. Свет дробился и преломлялся сотнями фрагментов-отражений. У дверей застыли Сергей с Иваном – это они полчаса назад спасли Бурого от неминуемой смерти. Первый – молодой и высокий, второй – пониже и старше, лет сорока на вид. Оба бледные, осунувшиеся, впрочем, по нынешним временам виду их можно было только позавидовать. А вот с Федором точно было что-то не так: заострившиеся черты лица, сеть венок на висках, проступившая сквозь тонкую прозрачную кожу; но цепкий живой взгляд, в котором читались ум и решительность, – говорил о том, что умирать он пока не собирается.

Конечно, эти мужчины первым делом спросили, каким образом он пережил этот невероятный ураган. Ну и вообще – дожил до сих пор. Он привычно рассказал про повышенное содержание бурого жира в своем организме. К удивлению Алексея, оказалось, что его новые знакомые слышали о таком явлении, правда, сами чем-то подобным похвастать не могут. А выжить смогли, потому что обнаружили в горах заброшенную штольню с термальным источником, благодаря которому в штольне сохранялась приемлемая для жизни температура. Правда, температура эта постепенно снижалась, так что последнее время дела обстояли все хуже и хуже.

– Откуда взялась? – усмехнулся Федор. – Наверное, все оттуда же. А о причинах мы может только гадать. Наши ребята уже встречали одну такую штуковину, а через неделю такая же, или та самая начала ошиваться неподалеку от нашей штольни. Мы решили пока не трогать ее и вести наблюдение. Не знали, чего от нее ожидать.

– А как ваши люди обнаружили меня?

– Все просто, – сказал Иван слегка охрипшим голосом. – Этой ночью я дежурил у входа. Все из-за этой штуковины. Не знаю, заметил ты или нет: там у нас такая тяжелая деревянная дверь с небольшим окошком. Иногда я подходил, счищал наледь и поглядывал наружу. Выглянул очередной раз – гляжу – человек идет! Ночью, да еще и после такой бури! Я даже глаза протер и подумал: может я съел что-то несвежее? – он добродушно рассмеялся. – А потом еще подумал: может это и не человек вовсе? Словом, сбегал я за Серегой, растормошил. Оделись как следует, схватили топоры и пошли проследить за тобой. А от огнестрела, как ты, наверное, и сам знаешь, в такой холод толку мало. Да и шуметь неохота. Ну а тут этот граммофон нарисовался. – Иван оскалился. – Мы как увидели ваше... сражение, сразу поняли, что ты не из этих. Ну, то есть, что ты – человек.

– Я уж думал – мне хана. Какой-то сумасшедший сегодня день. Не знаю, как вас и благодарить. – Бурый еще раз оглядел своих спасителей, потом в один глоток допил чай и поставил кружку на пол. – И сколько вас здесь, если не секрет?

– Секрета нет, нас одиннадцать, – отозвался Федор. – Кроме мужиков – три женщины, пара детей. А ты что, совсем один?

Бурый с минуту молчал, размышляя, стоит ли рассказывать этим, в общем-то, незнакомым людям про Нину. Но понимал: если бы не они, его бы уже и в живых не было. А без него Нина долго не протянет, да и вряд ли захочет что-то там протягивать, будь у нее такая возможность.

– У меня жена в Николаевке, – сухо сказал он. – Это маленький городок к юго-востоку.

– Знаем такой, – кивнул Федор. – А чего сюда занесло? – Он несколько раз кашлянул, достал носовой платок и вытер выступившую на губах кровь.

– Там не осталось ни еды, ни свечей, ни топлива. Ничего. Все излазил. Вот и поперся в Солнечногорск. Думал, если найду продукты – сразу начну присматривать подходящее место для переезда.

– У тебя жена тоже... того... с жиром? Я имею в виду с бурым? – спросил молчавший до сей поры Сергей.

– Нет. Жена у меня обычная, – Алексей улыбнулся, но потом по его красному, обожженному холодом лицу, пробежала тень. Как там она сейчас? Наверное, видела бурю и теперь сильно волнуется. А кто бы не волновался? Каково ей думать, что он погиб, что она осталась одна – одна-одинешенька на всем белом свете. На всем сумасшедшем проклятом замерзшем свете!

– И как ты ее тащить такую даль собираешься?

– Есть у нас один способ – утепленный ящик на санях, – пробормотал Бурый.

– О, как! – мужчины рассмеялись.

Когда смех утих, Бурый сказал:

– Только толку с того?! Все равно спасения нет! Толку, что протянем еще день или два?! Как смотреть в глаза жене, зная, что... – махнул рукой, опустил голову, процедил сквозь зубы: – Зная, что все зря!

Все четверо ненадолго умолкли, потом Федор прервал тишину:

– Ну, Алексей... не все так плохо.

До Бурого не сразу дошел смысл его слов, а когда дошел – он резко вскинул голову, лицо его сделалось строгим, почти агрессивным. Он так хотел ухватиться за любую, даже самую тоненькую ниточку, дающую шанс на спасение, но боялся пустить в сердце надежду, зная, каким тяжелым потом будет разочарование.

– Так с этого места поподробней, – сказал он.

– Ребята, сварите, пожалуйста, кто-нибудь нам всем кофе. Эта ночка выдалась непредвиденно долгой, – попросил Федор, взглянув на стоявших у дверей мужчин. Сергей отодвинул деревянную перегородку и исчез в темном коридоре. Иван вышел вслед за ним и через минуту вернулся с маленьким столиком в руках.

– У нас здесь есть радиостанция, генератор, антенна... гм... после этого урагана антенну, конечно, придется заменить, – Федор откинулся на спинку стула и ненадолго прикрыл веки. Алексей вдруг понял, кого он ему напоминает, – сурового, но справедливого волшебника из какой-то книжки. Тем временем Федор продолжал: – Короче, мы поддерживаем связь с внешним миром. А точнее с несколькими группами выживших.

Алексей приподнялся, глаза его заблестели как у плохого игрока в покер, получившего флеш рояль.

Тут вернулся Сергей с дымящимся кофейником и кружками. Поставил кружки на столик и принялся разливать кофе.

– И много таких групп? – спросил Бурый.

– Мы знаем минимум о двенадцати. Не все местные. Есть и с других стран и с других континентов. Конкретно мы общаемся не со всеми, а лишь с тремя. Но это еще не все. В пяти из этих групп есть ребята с повышенной резистентностью – такие как ты. И они уже вывели из строя несколько десятков столбов охлаждения. Если быть точным... – Федор пожевал губами, – двадцать два столба.

– Как? – Бурый сел и тут же скривился от боли. – Ведь там... там силовой барьер.

– У вас, мой друг, устаревшая информация. Никакого барьера и в помине нет. Он уже месяца три как исчез.

– Видимо энергия закончилась, – развел руками Иван.

Федор кивнул:

– Мы думаем, что эти столбы просто не могли поддерживать силовое поле на протяжении длительного времени. ¬– Он взял кружку с кофе, поглядел на клубы пара, валившего от него, не спеша отхлебнул и продолжил: – Вероятно, их инженеры посчитали, что этого и не потребуется. Все кто мог повредить столбы, должны были погибнуть за первые пятнадцать месяцев охлаждения. Поэтому, зачем тратить лишнюю энергию, которая может пойти на дальнейшую генерацию холода?

Он опять закашлялся. Достал какие-то таблетки, проглотил, запил глотком кофе, поморщился:

– Все равно просроченные...

Тут вмешался Сергей:

– Возможно, потому роботы-граммофоны здесь и появились. Видимо они, – он указал глазами наверх, – заметили, что кто-то ломает их столбы, и высадили сюда эти штуковины.

– Какие-то они не слишком опасные, – заметил Иван.

– Это если не успеют дунуть на вас, – отозвался Бурый. Ему вспомнился чудовищный холод, идущий от шестинога, и он почесал плечо, только сейчас начинавшее отходить от онемения. – А если дунут и попадут – превратитесь в ледышку.

– У меня такое подозрение, – проговорил Федор, – что этих уродцев они склепали на скорую руку. Не ожидали, что на Земле останется кто-то живой. Во всяком случае – способный оказать сопротивление. Они... они оказались к этому не готовы. Пока не готовы. Но, думаю, если долго ждать, инопланетяне пришлют кого-то еще. Посерьезней.

– Хорошо, а что вообще нужно делать? – Бурый сам не заметил, как подобрался, словно готовясь к прыжку.

Федор улыбнулся:

– Диэтилметиламин.

– Это что?

– Все что тебе нужно знать – что это жидкость с температурой замерзания минус 196 градусов. Достать ее было непросто, но мы обнесли один химический склад. Жидкость токсичная. Тебе придется надеть противогаз.

– Я пока ничего не понимаю.

– Пока что температура у столбов держится в районе минус ста пятидесяти градусов. Разбить их, наверное, можно, но это слишком долго – замерзнешь даже ты. Но на высоте трех метров от земли – нужно будет взять с собой легкую лесенку – из столбов торчат патрубки, откуда и идет холод. Тебе нужно будет подбежать, залезть наверх, влить жидкость в патрубок и рвануть обратно. Это тяжело, но вполне осуществимо.

Седовласый мужчина зашелся в очередном приступе кашля.

Бурый закрыл глаза и потер лоб. В голове гудело, мысли, как стайки замерзших рыбок, едва двигались и с неохотой реагировали на новую информацию.

– И что, это должно сработать?

– В двадцати двух случаев срабатывало. Правда, случались и неудачные попытки, в том числе со смертельным исходом. М-да... Так вот, очевидно, жидкость попадает в какое-то устройство, не рассчитанное на подобное... гхм... вмешательство, из-за чего столб и перестает работать. Кстати, если нам удастся снести ближайший столб – здесь, в этом районе, должно потеплеть... градусов на десять. – Федор говорил все медленнее и медленнее. – К тому же... каждый снесенный стержень немножко увеличивает температуру... на планете. Если бы не те уничтоженные столбы, о которых я тебе говорил, сейчас было бы еще холодней.

– Хорошо, а если меня там будут поджидать шестиноги?

– Да, это проблема. Но пока таких роботов мало. Наши обходчики недавно смотрели в бинокль на ближайший столб и не заметили никакой охраны... Но мы придумаем что-нибудь на всякий случай... вооружим тебя полицейским сеткометом, или... – Федор грустно улыбнулся, – саблей, на худой конец. И, безусловно, наши люди будут сопровождать тебя докуда это возможно.

Он чуть отдышался, поднял глаза и внимательно посмотрел на Бурого:

– Конечно, все это не сделает поход безопасным. Будет чертовски опасно. Но никто насильно не заставляет тебя в этом участвовать. Ты можешь вступить в наши ряды, можешь привести жену. А дальше уже решай сам: идти к столбам или не идти. Но помни: то, что я тебе сейчас рассказал, – наш единственный и последний шанс. И времени – в обрез.

Затем он поднялся и произнес:

– Извини мой друг, но сейчас мне нужно отдохнуть.


На следующий день ближе к обеду Алексей покинул штольню. В глубоком хрустальном небе плескалось солнце, дразня замороженные холмы и равнины фантомным теплом. На горизонте расплывалась нежная сиреневая вуаль. Ветер так и не пришел в себя после вчерашнего буйства и до сих пор крепко спал.

Бурый спешил к жене. Хотел как можно быстрее перевезти ее в штольню. А после того, как доставит Нину в безопасное место, собирался заняться столбами охлаждения.

Иногда лицо его приобретало мечтательное выражение, а губы растягивались в легкой недоверчивой улыбке. Бурый не знал, добьется ли успеха, сможет ли сломать хоть один столб, но теперь у него появилась крохотная надежда на будущее, наполнявшая сердце радостью. Он как будто пробудился от долгого сна, пробудился полный жизни и уверенности в своих силах.


К вечеру добрался до убежища.

В крохотной комнатушке, где они проводили бóльшую часть времени, было холодно как на улице.

Застыл на пороге, старясь справиться с подступающей паникой. К нему вдруг пришло четкое осознание – еще один шаг и назад уже не вернешься, все изменится, останется только «до»... а «после» уже ничего не будет. И пока не сделал последний шаг, еще можно что-то изменить, исправить и как-то остаться в старой, пусть и жестокой реальности – но реальности, где хотя бы есть смысл открывать глаза по утрам.

Постарался взять себя в руки, глубоко вдохнул и окликнул Нину.

В ответ – тишина.

У входа стояла потухшая печка-буржуйка. Снял перчатку, коснулся металлической поверхности дрожащей рукой. Ледяная...

Ни одна свеча не горела, и в стылой синюшной темноте протиснулся к кровати. Нина лежала, свернувшись в клубочек, твердая как камень. Холодная, как и все вокруг.

Содрогнулся. Присел рядом. Гладил ее, что-то шептал. Чувствовал, как холод колючей струйкой проникает в сердце и как окружающий мир едва заметно колышется, словно пленка на воде. Он бы все отдал, чтобы сейчас проснуться, чтобы можно было проснуться, но понимал, что это не сон, никакой это не сон.


Чуть позже разжег печку, достал из кладовой бутылку водки, кинул в кастрюльку со снегом, поставил на огонь. Когда жидкость оттаяла, налил полный стакан. Опрокинул залпом.

Медленно раздеваясь, кидая одежду на пол, вышел наружу с бутылкой в руке и побрел вдаль. Туда, где чернота космоса ненасытно пила лунный свет. Где рукав Ориона мерцающей раной вспорол небосвод. Где мириады звезд кружили свой бессмысленный хоровод. Возможно, некоторые из них уже погасли...

Он хотел погасить их все.