# Маргиналия

--- фантЛабораторная работа

---

Маргиналия


Свою первую маргиналию я оставил в шесть лет. Сделал я это в книге «Ваклин и его верный конь», на обложке которой великий болгарский художник Любен Зидаров изобразил дракона, сжигающего фиолетовым огнем крохотного лилового всадника. Маргиналией я иссек самую страшную страницу: рисунок, на котором три ведьмы в комнате с накрытым яствами столом летают на метлах.

Ведьмы были похожи на зверей. Самая безобидная — на лисицу. Вторая — пострашнее — на крысу. А третья — с носом-крюком, мертвыми желтыми глазами, редкими клыками и торчащими из-под платочка соломинками волос — на проклятую всеми богами сову.

Необъяснимая внутренняя дрожь терзала меня из-за этой совы. Я не мог есть и спать, зная, что она живет в одной из моих книг. Однажды я взял карандаш и поразил ведьму словом: написал на краю страницы «МРАЗ». И сразу же испугался, что все подумают, будто я сквернословлю забавы ради, поэтому дорисовал указывающую на ведьму стрелочку. Книгу я оставил раскрытой на кухонном столе, чтобы увидели родители (я был положительным ребенком и не желал от них секретов).

— Артемка, тебе не кажется, что тут чего-то не хватает? — спросила мама.

Концепция мягкого знака в те годы мне была незнакома, поэтому я решил, что не хватает силы художественного высказывания — и дописал рядом: «ТВАР».

Позднее, когда я закончил карьеру ребенка и стал студентом, узнал от одной смешливой девушки-филолога, что мои «МРАЗ» и «ТВАР» — маргиналии. «А если по контексту, — загадочно добавила она, — возможно — даже схолии».

Я осторожно уточнил: точно ли не вандализм? И получил ответ, что вандализм — это когда на стене дома пишут гигантскими буквами «ЛЮБЛЮ! ШУБУ КУПЛЮ!» и заключительную «Ю» рисуют прямо на чьем-то окне. А в моем случае — это пометка, комментарий, дополнительная связь между читателем и книгой.

Мне рассказали, что в средние века из таких пометок выросло целое искусство — дролери, забавные рисунки на полях манускриптов.

«Эти дролери, — объясняла девушка-филолог, — были ироничные, пошлые, иногда абсурдные. Например, представь, чумазый крот проповедует уточке в трусиках».

Я, отчаявшись ждать, прямо спросил, есть ли у нас в ближайшее время шанс устроить небольшое дролери в одних только трусиках (а лучше бы без) и отхватил по морде. Вот с той пощечиной все эти маргиналии и схолии, похоже, и поселились в моей пустоватой голове.

Стеснительный невротик, я вычитал наставление «делать двусмысленные секс-намеки» в книжке гуру соблазнений. «Говно-совет», — пометил я на полях. Передал книгу одногруппнику, тоже мечтавшему о секс-успехах, и принялся ждать комментариев о моей маргиналии. Но отзыва не последовало, и я догадался, что для подобного общения нужна аудитория побольше. В тот же день я записался в городскую библиотеку, набрал самых зачитанных книг и стал выискивать в них следы человеческого присутствия.

Нашел только в одной. В «Электроник — мальчик из чемодана» некто неуверенной рукой нажаловался: «Фильм палучшее» и подписался: «Кеша».

«Дурак ты, Иннокентий, — ответил я. — Книги всегда лучше!». А потом устыдился, стер свою отповедь и написал: «Дружище, фильм как Электроник, а книга — Сыроежкин. Оба хороши!»

В последующие годы я завел десятки маргинальных «переписок». Всегда придерживался правил: писал карандашом, не уходил далеко от темы книги и проверял обратную связь раз в месяц. Чаще всего переписка состояла из пары фраз: реплика предыдущего читателя и мой ответ. Но порой к нам присоединялись другие собеседники, вот тогда-то и завязывалось бурное обсуждение с картинками, головоломками и шутками.

У меня появилось несколько постоянных респондентов. Один скрупулезно отчитывался о важных мировых событиях, происходивших, когда он читал ту или иную книгу. «Штурм Грозного» — гласила надпись строгим заостренным почерком на полях «Чемодана» Довлатова. «Землетрясением развален город Нефтегорск» — в сборнике Зощенко. «Пожар в бакинском метро» — в «Трое в лодке, не считая собаки» Джерома. Я всегда знал, какую книгу мой респондент прочитает следующей — он каждый раз оставлял краткую рецензию: «было не смешно, дальше прочту вот то».

Меня напрягал контраст между выбранными им книгами и трагедиями, и от этого мне самому становилось неуютно читать. Даже на самых веселых историях я теперь думал о людях, которые умирают, пока я улыбаюсь. Мне чудилась страшная ведьма-сова, накрывающая весь мир изодранными крыльями и погружающая его в глухую тоску.

Как-то раз этот странный респондент сообщил, что прочитал миллиарды печатных знаков, и пока ему ни разу не сделалось смешно. Однако уже в следующем послании он уточнил, нарочито заостряя даже самые округлые буквы, что один раз все-таки посмеялся — когда читал «Хатынскую повесть» Алеся Адамовича. Я содрогнулся, пытаясь представить, что за человек живет в миллиардах печатных знаках от меня, и с облегчением прервал это общение.

Озорная старушка Кирилловна вела со мной полную ребусов и загадок переписку на страницах детской книги «Приключения Желудя».

«Если имя мое ты желаешь узнать, то спеши главу номер пять прочитать, первые буквы абзацев собрать и правильно их по строке рассовать, — писала она лукавыми, маленькими, округлыми буковками. — Подставь «е», «н» и «с» пионеру и верь, вот этим я занимаюсь теперь!». И в следующих посланиях уже подписывалась «Кирилловна, пенсионер», подтверждая верность моих расшифровок.

Еще она придавала иллюстрированным приключениям Желудя телесной правдивости: всем антропоморфным героям — Гороху, Ореху, Шишке, Картофелине — пририсовывала фаллосы. Я каждый раз ремонтировал бедолаг ластиком и возвращал в невинность, но Кирилловна упрямо восстанавливала их право на огородный блуд. Единственным, кому Кирилловна ничего не добавляла, был Желудь. Когда я спросил о причинах, она написала, что у желудя и так есть приключения, ему не нужен член.

Переписка с чудной старушкой помогала — морок рассеивался, я снова умел смеяться над книгами.

…В своем последнем сообщении Кирилловна написала, что вынуждена прервать обмен маргиналиями, потому что заболела и ходить в библиотеку нет сил, что жить ей теперь в хосписе, и что до самого конца она будет помнить нашу дружбу. Я много раз перечитывал эти маленькие, округлые слова, чувствовал, как водянисто и едко становится на душе, и не знал, что делать.

А потом как будто из ниоткуда у меня появился интернет и чаты.

Я добыл там новых друзей, упрямых врагов, жену и скучную работу. И совершенно забыл про маргиналии, потому что, ну, какие еще каракули на полях, когда у тебя есть набитый мыслящими (и не очень) существами информационный космос, семья и ипотека.


***


В мою электронную читалку без труда умещались тысячи книг. Чего там только не было: фантастика, ужасы, фэнтези и многотомные мемуары моего деда, где ему, заведующему сельским шахматным клубом, непрерывно жали руки Брежнев, Солженицын, Уинстон Черчилль и Владимир Мономах. В общем, в читалке было все — кроме волшебства.

Я что-то пролистывал, но сердечного трепета при этом не ощущал, наоборот, чувствовал мутную тоску. Списывал я это на физическую смерть книг, на то, что отлетевшая из бумажных тел душа не пожелала селиться в электронных страницах, оставила их цифровыми абстракциями, которые ни пахнуть, ни шелестеть, ни палец порезать не умеют.

Но, если по чести, равнодушие я теперь испытывал и к бумажным книгам. Поэтому, когда лгать себе про бездушие цифры не получалось, я костерил авторов: раньше, лентяи, лучше писали.

Но в глубине души я все же понимал, что не трансмутация бумаги в цифру развалила волшебство, не деградация писателей, а просто что-то испортилось во мне самом.


Раскаленным летним днем я бежал по делам и случайно столкнулся с бывшим одногруппником. Таким же, как я, запарившимся, в недорогом костюме, мчащим с кожаной папкой по служебным надобностям. Я не виделся с ним уже лет двадцать пять, даже не помнил, как его зовут.

— Привет, — бросил я вскользь.

— Привет.

— Как дела?

— Да вроде норм. Помнишь Сашку Гребенюка? С нами учился, лысенький такой.

— Кажется, помню.

— Вчера похоронили.

— Дела…

— Да вот же. Ладно, помчал я — работа.

— Пока.

— И ты не хворай.

Моя белая рубашка взмокла, по лбу струился едкий пот, файл с никому не нужными документами, которые я тащил на подпись, приклеился к ладони. Но я все равно механически побежал, а потом замер, будто поломался.

Саша Гребенюк! Гребень! Я ведь ему же передал тогда ту книгу от чемпиона мира по соблазнению со своей первой (исключая «Ваклина») запиской на полях! Мы с ним дружили! Я вспомнил, как ловко он изображал знатока Бориса Бурду — похоже и смешно. Стихи писал. Рано начал лысеть, очень этого стеснялся и всегда носил кепку. А теперь — мимоходом: похоронили, пока и не хворай.

Я зашатался, словно пропустил пару отложенных на двадцать пять лет ударов. Потом неожиданно вспомнил остальные записки на книжных полях — с ума сойти, на столько лет о них забывал! И невидимый боксер из прошлого врубил мне прямой в челюсть. Я сел — а точнее рухнул — на бордюр, тщетно пытаясь отдышаться. Мир вдруг обрел ненормальную четкость — будто я много лет стоял перед грязным стеклом, а теперь его помыли.

Я ошарашенно оглядывался и замечал удивительные вещи.

Прямо напротив меня раскинулся роскошный магазин, под золотой вывеской «Позволь себе блистать» спал бомж. Его лицо — одутловатое, мокрое и бугрящееся — блистало алкогольной радостью. Мимо шла старушка с тканевой сумкой на плече. На сумке — вышивка: «Давайте жить дружно». Старушка семенила крошечными ножками в домашних тапочках и читала вслух гороскоп из газеты:

— Откажитесь от операций с криптовалютой. — Она кивала: — Понятно, понятно.

И в голове случился взрыв. Меня вдруг затопило осознание, что все это — позволивший себе блистать бомж, криптовалютная старушка — маргиналии на полях моей жизни. Я так увлекся скучной, душной, выматывающей, линейной историей самого себя, что все пропустил. Существовал, сконцентрировавшись на своем сюжете, и даже не замечал, что перевалил его за середину и не обнаружил ни одного крутого поворота.

Я шел, широко распахнув глаза, и впитывал все, что видел и слышал. Мне не было жарко — наоборот, по телу бенгальскими искрами металась прохлада. Я смутно припоминал, что так же чувствовал себя впервые влюбившись.

Где-то на краю сознания тоненько паниковала мысль: «Это ненормально! Ты сошел с ума! У тебя инсульт! Приступ паники! Упал сахар! На работу!»

Навстречу шла женщина, похожая фигурой на грушу, но почему-то с вышитым на груди яблоком. Она раздавала огромные, чуть ли не газетного размера листовки, зовущие на праздник огурца. Я принял подношение и поклонился. Бросил в мусорку документы, которые все это время таскал с собой, и развернул листовку. На ней явно срисованные из давно забытой детской книжки персонажи — горох, орешек, чересчур зеленая картофелина, желудь с длинным носом — формировали своими телами схематичную карту до огуречной вакханалии.

Путь казался неблизким: по Персиковой до поликлиники, свернуть у вокзала, дойти до библиотеки, вновь куда-то повернуть.

Я не вполне понимал, что делать. Пелена энтузиазма чуть спала, и здравомыслящий голосок на краю сознания взвыл: «Забудь! На работу!». Однако от мысли, что можно вернуться в офис и до вечера (конца дня, конца года, конца жизни) сидеть над бумагами, меня затошнило. Я приказал голоску заткнуться и двинулся огуречным маршрутом.

Идти я решил дворами, потому что дворы — это поля на страницах жизни. Там бродят собаки и греются на лавочках старухи. Это приют тех, кто вытеснен за магистраль основного сюжета, обитель разноцветных дролери на черно-белом полотне истории. То есть, самое правильное место для пробудившегося меня.

На повороте я увидел огромный стенд с политическим лицом, таким упитанным, что в ширину оно казалось вдвое больше, чем в высоту. Щеки немного вываливались за край баннерной ткани, надпись снизу сообщала: «Я побеждаю мусор!» В паре метров от победителя свалок стояли четыре переполненных бака, в разбросанных вокруг отбросах рылись вороны, из старого разбитого телевизора настороженно скалился всклокоченный зверь непознаваемой породы.

Я шел и вскоре понял, что заблудился. Остановил разболтанно шагающего мимо мужичка и даже не удивился, поняв, что это бомж, недавно отдыхавший под вывеской «Позволь себе блистать». Спросил, далеко ли библиотека.

— Вон, — бомж махнул рукой. — Туда — полтора километра. А обратно… ну, примерно восемь.

— Как это? — удивился я.

— А хрен его знает. — Бомж пожал плечами и поковылял дальше.

До библиотеки действительно оказалось полтора километра. И она была в плачевном состоянии — здание безжалостно сносили.

Я присел на лавочку возле разрушенного входа, поднял забытый кем-то карандаш и бездумно покрутил его в пальцах. Энтузиазм иссякал. Я словно оказался на вечеринке, где гости затеяли веселье, но вдруг сообразили, что хозяева зевают, а завтра — понедельник.

И я отрекся от праздника огурца. Решил вызвать такси и придумать отмазку для начальства.

И тут, сбивая ход мысли, на скамейку подсел румяный человечек. На голове у него был редкий белесый пушок, на спортивном костюме стояло несколько заплаток. Под мышкой человечек держал шахматную доску.

— Библиотеку сносят, чтобы построить важное, — пояснил он мне.

— Разливуху?

— С чего это разливуху? — возмутился человечек. — Что-то полезное для общества, для детей. Картофельный магазин или банк.

— Понятно. Вы шахматист? — спросил я. — У меня дед играл.

Дед много лет назад заведовал сельским шахматным клубом, но давно с этим делом завязал и создал бизнес по производству кроличьих шапок из крыс. На досуге дед сочинял разлапистые мемуары и слал их мне непрерывным потоком.

Человечек заинтересовался, хотел что-то уточнить, но скользнул взглядом по листовке, на которой я бездумно чиркал карандашом, и нахмурился.

— Ты зачем картошке хрен нарисовал?

Я посмотрел на листовку и с удивлением понял, что карандашными завитками добавил садово-огородным уродцам по половому члену. Всем, кроме желудя. В памяти что-то грузно заворочалось, но человечек не дал моим мыслям собраться.

— Ты прям как моя мать! А нельзя ведь так с картохой родненькой! Ты вот знаешь, что древние люди верили, будто она росла на могиле блудницы, грешившей с собакой, и называли ее, картошеньку мою, собачьими яйцами. Мол, если в тепле ее подержать, то щенки вылупятся… И где теперь эти древние? Вымерли от неуважения к важнейшей из культур! Вот чего ты желудю какому-нибудь хрен не приделал?

— У желудя и так есть приключения, член не нужен, — автоматически ответил я. А потом понял, что рисовал вовсе не фаллосы, а завитки моего пути, параболы и эллипсы. Точно: вот я шел вдоль Персиковой, топтался у поликлиники, кружил во дворах возле вокзала. Самая жирная отметка намалевалась за зданием библиотеки, и, как ни странно, туда я еще не заходил.

Игнорируя сердитый бубнеж картофельного почитателя, я поднялся с лавки и пошел. Миновал завалы искореженного хлама — выковырнутых из мертвого здания батарей, столов и шкафов. Остановился возле подвала. Между зубьев решетчатой двери высунулась крыса и тревожно огляделась, будто прикидывая, нет ли поблизости моего деда.

Я сверился с картой — спираль находилась на месте мусорной урны. Внутри этого ржавого квадратного лотка — словно выпотрошенные органы — валялись изъятые в ходе библиотечной аутопсии книги. Я доставал их одну за другой: истрепавшийся Горький, нетронутые «Известия ЦК КПСС», маленький, точно игрушечный, сборник стихов Романа Сефа…

А потом я выудил из ржавой мусорки грязный изодранный томик с похожим на аппликацию рисунком на картонной обложке, и стало тяжело дышать. Дракон сжигал фиолетовым огнем сиреневого всадника, а мои дрожащие руки сжимали самую жуткую в мире книгу.

Я почему-то решил, что это именно мой экземпляр «Ваклина и его верного коня». Потустороннее знание подсказало: открою, увижу все мои детские каракули, и похожий на клык ископаемого зверя клюв пробьет нарисованную стену, пробьет сантиметры плотной бумаги, пробьет перегородку между мирами живых и придуманных, пробьет мою держащую книгу руку. И тогда мне придется ответить и за «МРАЗ», и за «ТВАР», и за сотни других моих маргиналий…

Потустороннее знание ошиблось, книга была не моей. Я сунул ее под мышку и пошел вызывать такси.

На скамейке рядом с картофельным человечком сидел показавший недавно мне дорогу блистательный бомж. Они друг другу улыбались, выпивали и обнимались. Их лица мне показались странно похожими — одинаковые носы, глаза, торчащие уши…

Бомж ежеминутно стряхивал со спортивного костюма картофельного приятеля невидимую грязь. Тот в ответ снимал с лоснящегося пиджака бомжа колючки репейника. Я умилился — было что-то трогательное в том, как два пьяницы бескорыстно друг о дружке заботятся.

Но к тому моменту, когда я дошел до лавки, отношения испортились. Бомж что-то прокричал собутыльнику прямо в лицо, — быть может, оскорбил картофель? — а тот в гневе врезал ему шахматной доской по голове, потом еще и еще. Бомж растерянно прикрывался грязными ладошками, но доска раз за разом преодолевала чумазую преграду, ломала кости и хрящи, удаляла кариозные зубы.

Я не стал вмешиваться, вызвал такси и затолкал себя обратно на прямую сюжетную магистраль.


***


Дома меня внезапно накрыло щемящей грустью из-за несоответствия мечты и реальности. Не то чтобы я в детстве видел себя художником, космонавтом, певцом или ученым, просто думал, что это будет яркое, бесконечно интересное и ненапрасное…

После сегодняшних приключений я словно стал видеть себя со стороны — и сам себе не нравился.

— Как день? — дежурно спросила жена.

У нас все было скверно. Без секса уже полгода, с утра до вечера мы пропадали на нелюбимых работах, раздражали друг друга и наперегонки летели к неизбежному разводу.

— Два алкаша подрались, Саша Гребенюк умер.

— О, господи. Он был одним из этих алкашей?

— Нет, поэтом. Он, знаешь, всегда писал такие нелепые жалостливые стихи. Начинал, например: «Холодно маленькой милой девчушке, холодно и одряхлевшей старушке». А потом раскрывал причину холода: «Жестокий и жадный городской голова никак не дает бедняжкам дрова». Под его стихами постоянно ставили плачущие эмодзи и растроганные комментарии: «Как же жизненно» и «Надо вас издавать, а не этих!». И вот, умер…

Я помолчал, а потом спросил:

— Полин, а ты вообще помнишь, как мы познакомились?

— В интернете, — ответила жена и пошла купаться.

А я забрался с ногами на диван и свернулся, как мокрица, в клубок. Мучительно и истомно тянуло в те безвозвратные дни, когда я боялся нарисованную ведьму, писал записочки на полях книг, влюблялся в девушку со стрижкой «пикси», Гребенюк изображал знатока Бориса Бурду, родители были живы, и впереди ждало прекрасное далеко…

Внезапно в бедро мне впился карандаш, тот, с библиотечной лавки. Я достал его из кармана и повертел в пальцах. Потом взял с журнального стола принесенного «Ваклина».

Я держал в одной руке книгу, в другой — карандаш, и вдруг почувствовал, что хочу их соединить, выполнить ритуал из детства, напомнить ведьме-сове, укравшей прекрасное далеко, кто тут «МРАЗ» и «ТВАР». Хочу хоть на мгновение вынырнуть из вод, несущих меня с края на край. Хочу, чтобы кто-нибудь родной и близкий посмотрел мои записки и сказал: «Артемка, тебе не кажется, что тут чего-то не хватает?».

Я открыл «Ваклина», пролистал до ведьм и… карандаш покатился на пол.

На полях самой жуткой страницы в мире я увидел маргиналии.

Не мои.

Кто-то — ребенок, судя по почерку — вел там обстоятельную переписку, начинавшуюся со слов «Ведмы дуры!». Ему отвечали строгим заостренным почерком. «Буду жрать», — писали ребенку. «Нинадо» — коряво выводил он в ответ. «Хочу жрать» — «Ну пажалусто нинадо»…

«Я узнал твой адрес из библиотечной карты. Я съем твою мать, сниму шкурку с твоего отца. Это будет довольно смешно» — И жуткий заостренный незнакомец предлагал ребенку прийти ради спасения родителей ночью к библиотеке — да, разрушаемой библиотеке — такого-то числа, месяца и года. Я глянул в календарь на наручных часах — и в комнате запахло предгрозовым озоном. Невозможное, необъяснимое, совершенно книжное совпадение — встреча ожидалась через несколько часов.

«Я преду», — так заканчивалась переписка.

Если посечь бритвой Оккама все лишнее, выходило, что вызревало жуткое злодеяние.

«Нет, это глупая шутка, розыгрыш и твое воображение, — напомнил о себе давненько уже молчавший рациональный голосок. — И вообще тебе завтра на работу».

И я спасовал перед взрослым собой.

Истории про абсурд на улице Центральной, про то, как кто-то куда-то шел и попал на край Земли, про блистательных бомжей и криптовалютных старух — все они хорошо заходят вечером пятницы в баре. Но когда ты в такой ерунде действительно поварился, то кажется, что ты бредишь при высокой температуре. Я потрогал лоб — он и правда был довольно горячим.

Я без аппетита поужинал и отнес в мусоропровод «Ваклина» — нет, ну серьезно, книжка из мусорки, вдруг я какую-нибудь заразу принес; мне что, снова десять и я таскаю домой лишайных котят? Умылся и почистил зубы, посмотрел что-то на ноутбуке и свалился в кровать. Жена недовольно заворочалась, пихнула меня острым локотком в бок, и я откатился на свою половину.

Да, вот так все плохо у нас было.

Я заснул.


***


В ночной темноте внешний мир становится расплывчатым и загадочным, а вот внутренний, наоборот, заходит в фокус, набирает четкость. Я проснулся в раздрае, лежал и думал, что это логично, ведь день — время основной истории, все суетятся и торят путь своему сюжету; а ночью приходит час того, что мы оставляем ради неотложных дел. А оставляем мы на обочине сюжетов, как правило, самих себя.

Я тихонечко встал с кровати, с тоской взглянул на спящую жену. Она как-то странно держала у лица согнутые руки и походила на грозную «Р». И мне припомнились давние деньки, когда она еще казалась зеркальным отражением этой литеры, нежной буквой «Ь».

Оделся, вышел на улицу. Воздух пах остывающим асфальтом, травой и тайной, — я глубоко дышал, пока ждал такси.

В машине играла тихая и печальная музыка, — вспомнилось, как бабушка в детстве говорила, что хорошая песня — это та, после которой охота утопиться.

Я не знал, что дальше делать. Был уверен, что просто поброжу по пустому двору, разбужу пару кошек и, дай бог, не переломаю себе в потемках ноги.

— Прямо к разрушке? — с подозрением уточнил водитель.

Я пожал плечами.

— Шок и глисты, — пробурчал он. — Там же ни черта нет.

И действительно — возле библиотеки ничего не происходило.

Светила полная луна — пятна на ней выглядели как карандашные маргиналии. В ближайшей пятиэтажке черным сном спали прямоугольники окон. Не горели фонари. Вдали туберкулезно кашляла собака.

Я обошел здание и завернул в тот крошечный закуток, где сегодня днем разграбил урну, и остолбенел. Хлама стала в десятки раз больше, он высился столовой горой, сформированной из осадочных мусорных пород: обрывков книг, поломанных пластинок, изодранных картин, ткани, кинопленки, похожих на слезы голубых шариков и разноцветных мячиков, смахивающих на смех. Невозможно было поверить, что все это когда-то умещалось в библиотеке.

От горы разило мускусной скукой, словно внутри нее обитала давно не мытая мохнатая тоска.

Я замер в нерешительности, а потом краем глаза заметил, как из мусора медленно вырастает голова. В точности такая, как та, что я видел сегодня днем на исполинском стенде «Я побеждаю мусор». Те же черты: карикатурно большие щеки, желтоватые глаза навыкате, редкие соломенные волосы, крючковатый нос. Даже размером она была почти такой же как на баннере — то есть, противоестественно огромной.

— Пришел, дорогой мой. Ох, как же нам сейчас будет смешно. — Мое воображение превратило эти слова в тоскливые серые надписи на густом ночном воздухе. Остренькие завитушки букв походили на клыки.

— ?

— Не помнишь меня, да? Конечно, не помнишь. Я тебе все мои интересы, тайны, дружбу, а ты? Перестал отвечать. Так гадко.

И я понял, что видел уже эти острые, хищные, оскалившиеся буквы. Много лет назад — на полях книг Зощенко, Довлатова и Джерома.

В голове стало тяжело и мутно. «Надо просыпаться», — шепнул рациональный голос, и я, согласившись, ущипнул себя за шею.

На гигантском баннерном лице прорезалась улыбка, обнажились щербатые зубы.

— Я тут, я пришел! — вдруг раздался звонкий детский голос.

— Еще гости, — обрадовалась голова.

Я повернулся и увидел низенького кудрявого мальчишку лет десяти. Он нерешительно переминался с ноги на ногу и держал в вытянутой руке мобильник.

— Я кнопку нажму и сразу звонок в полицию! — крикнул мне мальчишка. — Говорите, чего надо, только родителей не трогайте.

И до меня дошло, что он не видит торчащую из мусорного плато голову и думает, будто это я его сюда заманил.

— Пацан, — сказал я ему негромко, — вали отсюда. Это не я тебе писал, не я звал. С твоего ракурса не видно, но…

— Слыхали про интерпретацию Эверетта? — перебила голова. — Про параллельные вселенные. Представьте себе, мир, в котором каждый взрослый нормален. Ест, спит, работает и никакого вот этого мерзкого, скрипучего, неправильного…

Мальчик все понял, указал в сторону мусорного плато и прошептал:

— Он там сидит? Страшный?

— Скорее лежит. Да, довольно страшный.

— И чего делать? Полицию звать?

— Вы знали, кстати, что у этого ученого Эверетта была дочь? — продолжила голова. — Перед смертью он завещал выбросить его останки вместе с мусором. А потом и дочь покончила с собой, наказав и ее в помойку, чтобы ближе к папе. Как хорошая история, — добавила голова с внезапной тоской. — Я над ней смеялся. У меня тоже сложно с мусором.

А потом куча заходила ходуном, расступилась, точно Черное море перед Моисеем, и из нее вывалилось согбенное существо.

У меня перехватило дыхание, потому что телом оно напоминало сову с самой страшной в мире картинки. Огромная щекастая голова смотрелась пугающе непропорционально на птичьем торсе. Худенькие ручки макаронинами свисали там, где полагалось быть крыльям. Ноги в остроносых коричневых туфлях пританцовывали.

Мальчишка выронил телефон, затрясся, словно карликовый пудель, впервые осознавший, что в собачьей вселенной есть порода сенбернар, и завизжал. А существо шагнуло к нам, и его совиное тело заколыхалось на ветру так, будто оно было сделано из бессмысленных идей и пустых надежд.

И вдруг из сумрака двора вырвались два темных силуэта. Один бежал, согнувшись, точно игрок в рэгби. Другой, низенький, мчался, держа в занесенной руке что-то прямоугольное.

— Вали его!

— Та фейфас! Оф ты, ффука, больфой-то какой!

Голоса звучали знакомо. И тут в неясном лунном свете я разглядел прямоугольное оружие — шахматную доску.

— А вы еще откуда? — Существо искривило рот.

Мальчишка не переставал визжать.

Почитатель клубней — а это был именно он — домчался до существа, бросил ему в морду жменьку картофельных очисток, а потом с размаху ударил доской. Хрустнуло — во все стороны полетели шахматные фигурки. Существо раздраженно всплеснуло худенькими ручками, и картофельного человечка швырнуло в груду мусора. В тот же миг в драку вклинился блистательный бомж.

— Ффука, на тебе! На, на! — орал он, ударяя грязными кулаками по щекастому лицу. — На-ка, ффука!

Я догадался, почему он шепелявит: совсем недавно этой же самой шахматной доской ему повыбивали половину зубов.

Существо растерянно пятилось под градом ударов.

— Какие же вы невнятные. Ненормальные. Неправильные, — скулило оно. — Вот что бывает, если в детстве не доисправить…

— Давай! Давай! — орал, подпрыгивая, мальчишка.

— Рот фронт! — зачем-то крикнул я, выбрасывая в небо кулак, и тут же немного устыдился: победа назревала без моего участия.

И когда казалось, что успех уже близко, тоненькие ручки твари невозможно вытянулись, обхватили бомжа, словно запеленатого младенца, и с хрустом его раздавили.

Бомж упал бесшумно, точно повалившийся с вешалки пиджак.

Все будто замерло в напряженном ожидании. Потом по невидимой нам дороге прогрохотало что-то тяжелое и мир ожил.

— Ух, весело, — сообщило существо и зашагало к застывшему от ужаса мальчишке.

— Сожрешь?! — крикнул я, понимая всю абсурдность ситуации.

Плана никакого не было, да я бы и не успел его придумать. Просто тянул время, рассчитывая на какое-нибудь книжное чудо.

— Да не-ет же, — лицо расплылось в неумелом подобии улыбки. — Исправлю и отпущу. Я и тебя чуть-чуть исправил много лет назад, и этих. — Существо махнуло ручкой в сторону поверженных бомжа и картофельного. — Но нужно больше, прямой контакт. С вами-то не мне позволили… Ведь как лучше хочу. Ему станет хорошо.

Краем глаза я заметил, что картофельный зашевелился и, пошатываясь, поднялся на ноги. В руке он сжимал что-то острое и длинное.

— Что значит — «станет хорошо»?

— Посмотри, насколько ты похорошел, а ведь мы только переписывались. Я многих, на самом деле, исправил. Их жизни не заполняет мусор. А я, наоборот, живу в соре, от которого их спасаю. Но мне ничего и не надо, я же бескорыстно.

Существо шагнуло к мальчишке и вдруг неуклюже пошатнулось, поскользнувшись на разбросанных по земле картофельных очистках.

— Лови! — Я неуклюже перехватил брошенную мне арматурную железяку, похожую на огромный карандаш. А потом картофельный прыгнул твари на спину и кулаками с зажатыми островерхими шахматными фигурками (кажется, это были короли) ударил по выпученным глазам.

— Жестокая, скучная сверх-голова — вот тебе в пузо стальная труба! — проорал я, переиначивая бессмертные строки Саши Гребня, и с размаху всадил острый конец железного карандаша существу в живот.

А потом добавил:

— МРАЗ ты и ТВАР.


***


— В больничку его понесу, тут рядом, — буркнул картофельный, взваливая на плечи переломанного бомжа.

— Ого.

— Чего «ого»? Брат он мне, не бросать же его. Мы с ним столько лет не виделись — бомжевал он. А тут является, здравствуй, блин. Говорит: сегодня день, про который мать твердила. Я и вломил. А он и прав оказался. Этот, — картофельный кивнул на оставшуюся от существа грязную серую кляксу, — он ведь с нами в детстве списывался, готовил ко взрослой жизни. А мать разобралась, отбила нас и другим стала помогать. Во всех библиотеках области вела переписки через «Приключения желудя». Твердила, что вы с пацаном однажды сюда придете, и тогда уже нам вас защищать. А я-то особо не верил, бесили ее причуды, эти члены овощам. Картоху она опять же не уважала, а это святое! Мы скандалили… — Глаза его чуть заблестели, а потом он доверительно добавил: — У меня как пелена красная, если картошку обижают. И ведь прав был, а? Картошечка-то сыграла!

— Ваша мать — Кирилловна?

— Ага. Она твоего деда, кстати, очень уважала.

— Серьезно? — удивился я. — Откуда она его вообще знала?

— Это сложно объяснить. Мать меня к нему в клуб на шахматы водила. Он, кстати, меня и приучил всегда с собой шахматы носить: кто, мол, знает, когда подвернется партейка… А! Еще мать рассказывала, что жала ему руку после Владимира Мономаха, перед Львом Толстым.

— Э-э-э… Не понял.

— Я тоже. Она еще говорила, что лучше рассказывать, как ты подрался с Гаргантюа и укусил за жопу крокодила, а не что почистил зубы, сходил на работу и чем поужинал. Не знаю, правда, что это значит и кто этот Гаргантюа. Мой братец, вон, зубы вообще не чистит (они ему особо не нужны) и на работу не ходит… Вряд ли мать такого ему желала. Хотя, может, это аллегория какая? — Картофельный помолчал. — Она ж, вон, еще говорила, что жизнь, как картофелина — сперва ты неровный, чумазый и валяешься где попало, но тебя отмывают, подравнивают…

— Ага, счищают поля.

— …и съедают. Я-то думал, что это нападки на картофель, а, получается, метафора?

— Ффука, нефи меня, — подал голос с его спины искалеченный бомж. — Я фя потофну.

— Да не подохнешь ты, я тебя со скоростью ферзя домчу. Надо же человеку объяснить.

— Нефи меня. Инафе буту кавтофу ругафь. Кавтофа воняеф гафном!

— Че ты сказал?!

— Он сказал: «Картоха воняет говном», — услужливо подсказал стоявший рядом с нами мальчишка.

— За секунду домчу, чтоб отремонтировали, и я тебя снова мог покалечить! — С этими словами картофельный побежал к дороге. Висевший у него на спине бомж прощально вскинул руку, мы с мальчишкой помахали в ответ.

— Ничего себе история, а? — спросил я, пока мы дожидались такси. — По такой бы книгу.

— Книга — да, но лучше бы фильм, — ответил он. — Фильм — всегда круче. Папа так говорит.

Я чуть не начал спорить, но потом улыбнулся и взлохматил мальчишке светлые кудряшки. В конце-то концов, книга, фильм — лишь бы не усталый взгляд в глухую пустоту.

— Меня, кстати, Артемом зовут. — Я вспомнил, что так и не представился.

— А меня — Гришей. Григорием Иннокентьевичем. — Он важно протянул мне ладошку. — Но вообще папа всегда называет Сыроежкиным. Он в детстве очень один фильм любил…

— Феноменально. Иннокентьевич! — ответил я, даже не удивившись, потому что куда тут еще было удивляться? — Мы с твоим отцом, вероятно, знакомы.

— Серьезно?

— Да. Переписывались чуть-чуть.

Мы помолчали.

— Как думаете, чего бы этот со мной сделал, если бы поймал? — вдруг спросил Гриша.

— Не знаю, — я пожал плечами. — Мне кажется, его просто бесило, когда кто-то существует не по банальному и типовому сюжету: что-то придумывает, мечтает, оставляет записи на жизненных полях. И он пытался всех сделать такими же, как он сам, пресными и обезжиренными... Счищал мусор. И принял на себя схиму: в этом мусоре жил. Боже, он же даже не понимал, что такое «смеяться».

— Как-то его немного жалко, — задумчиво сказал Гриша, и я кивнул.

— Откуда, как думаете, он взялся?

Я опять пожал плечами:

— Он говорил про параллельные вселенные. Оттуда, возможно. Но, может быть… — Я задумался и постучал пальцем по лбу: — Отсюда.

Таксист оказался тот же самый, что привез меня сюда. Он увидел нас, растрепанных и грязных. И спросил Гришу с подозрением:

— Пацан, все нормально?

— Лучше не бывает!

— Шок и глисты, — покачал головой таксист.


***


Дома я устало рухнул в кресло у кровати, вдруг почувствовал что-то ребристое, вскочил и увидел книгу «Ваклин и его верный конь». Удивился — отлично же помнил, как выкинул ее в мусоропровод.

Я раскрыл томик на случайной странице — и сразу попал на ведьм. Присмотрелся — не поверил своим глазам: возле уродливой зубастой женщины-совы красовались сделанные моим детским почерком карандашные записки «МРАЗ» и «ТВАР». И стрелочка.

Я растолкал жену и горячечно у нее спросил:

— Слушай, ты действительно забыла, что такое маргиналии?

— Какие-то цветы? — предположила она, потягиваясь. — Ух, вот это ты чумазый.

— И ты правда не помнишь, как мы познакомились? Ну в первый раз, за пару лет до чата, когда ты мне влепила пощечину. У тебя еще стрижка «пикси» тогда была. Ну? Ты на чатовке потом сделала вид, что меня не знаешь, я подыграл, ну и понеслось… А ты, получается, серьезно, что ли, не узнала?

Жена пожала плечами.

Я заметался, схватившись за голову, по комнате, потом распахнул «Ваклина» на странице с ведьмами и закричал:

— Вот, смотри! Это маргиналии!

— Тише, соседей перебудишь. — Жена посмотрела на мои «ТВАР» и «МРАЗ» и добавила: — Кстати, Артемка, тебе не кажется, что чего-то не хватает? — Потом, увидев, что я начинаю расплываться в дурацкой улыбке, засмеялась и сказала: — А вообще сейчас самое время для дролери.

Она откинула одеяло, поманила меня и словно сделалась нежным «Ь», которого нам с детскими письменами так жестко не хватало.

Я пересел на уголок кровати — ни дать ни взять человеческая маргиналия на белом листе простыни — и сказал:

— Завтра уволюсь. — Потом осмотрел себя и добавил: — Смотри-ка, у нас как раз то самое получилось. Чумазый крот проповедует уточке в трусиках.

— Вообще-то без трусиков, — ответила она. — Кря-кря. — А потом повалила меня и закрыла мне рот поцелуем.