# Капля в океане

--- фантЛабораторная работа

---

Капля в океане


Моя память — как карта с огромными белыми пятнами, где большая часть земель обозначена как «туман войны». Но эти несколько минут нарисованы с топографической точностью.

В тот день было мое дежурство. Следуя протоколу, я заканчивал стандартную проверку телеметрии и только собрался включить какой-нибудь фильм, как взревела сирена. Сначала раздался оглушительный вой сирены, а потом освещение сменило цвет на пульсирующий, красный, как разорванная артерия.

«ВНИМАНИЕ! РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ СЕКТОРА ЧЕТЫРЕ. ЖИЛОЙ ОТСЕК. ВНИМАНИЕ! РАЗГЕРМЕТИЗАЦИЯ СЕКТОРА ЧЕТЫРЕ. ЖИЛОЙ ОТСЕК.»

Голос Гермеса, корабельной нейросети, был мягок и дружелюбен, он повторял и повторял сквозь вой, поверх воя, что казалось невозможным. Адреналин пустил вскачь сердце. Жилой отсек. Все они там. Питер, Марта, Глеб, Ханна, все.

Одним ударом по кнопке я вывел все показатели корабля на экран. Красные цифры, красный свет. Пробило обшивку, но чем? Я только что сам проверял, все было в норме! Другой удар — по браслету с рацией:

— Отсек четыре! Немедленно покиньте отсек! Ханна! Глеб! Ответьте!

Мне никто не отвечал. Страшно, громко не отвечал, громче сирены. Вместо ответа корабль содрогнулся и меня швырнуло о панель управления так, что я отключился. На секунду, на вечность? Глаза заливало теплым, красным. Я смахнул кровь со лба как пот после тренировки в зале, в том, что был там, в жилом отсеке. Вибрация проникала сквозь пол в череп. Я вскочил, сдернул с крючка на стене дежурный скафандр и, шатаясь, побежал по коридору, на ходу запрыгивая в штанины скафандра. Такие скафандры есть в каждом отсеке, я напомнил себе, что в гостиной жилого отсека висит целый ряд таких же скафандров, похожих на пустотелых висельников. По дороге меня приложило еще пару раз о стены, меня швыряло и бросало на пол. Сирена орала, ласковый голос Гермеса сообщал последние новости: «УГРОЗА ПОЛНОЙ РАЗГЕРМЕТИЗАЦИИ КОРАБЛЯ!». Пульс подскочил, кажется, до миллиона ударов в минуту. Добежав до двери в переборке, отделяющей четвертый отсек от коридора, я увидел, что дверь уже не дверь, а рана, зарастающая металлической кожей. Ползли стальные полосы, сверху и снизу, сшивая проем намертво. Корабль завершал герметизацию. Иллюминатор еще виден! Я бросился к нему, ударился шлемом, стекло о стекло.

Я увидел кошмар. Хаос. Я увидел, как через помещение кают-компании проносятся предметы и врезаются в дальнюю стену, где трещина в обшивке превращалась в дыру, поглощающую стулья, обломки пластика, куски ткани и… людей. Слишком сильные повреждения, отсек не смог зарастить дыру, был потерян весь воздух. Поздно. Я видел, как панели обрушились и погребли под собой чью-то фигуру, как Глеб, пытавшийся натянуть маску, улетел как тряпичная кукла в дыру, зияющую все шире. Седая голова Питера виднелась под столом, он скреб и скреб длинными пальцами шею. Я молотил кулаками по стеклу, я кричал внутри шлема, оглушая самого себя. Когда стол, под которым лежал Питер, тоже швырнуло в дыру, оказалось, что рядом с Питером был еще человек, изогнувшийся так, как не может ни одно живое человеческое тело. Ханна? Марта? Отсек развалился на куски у меня на глазах, я даже успел увидеть звезды сквозь щель, сияющие точки. Иллюминатор исчез, запечатанный. Я знал, что одновременно корабль снаружи наращивал непроницаемый материал, превращая переборку в часть сверхпрочной обшивки. Дверь в четвертый отсек исчезла, будто ее и не было никогда, вой сирены оборвался и наступила тишина. Всё. Я тупо смотрел в глухую стену.

— Отсек номер четыре успешно заблокирован, корабль герметичен, — доложил Гермес. — Повреждения затронули…

— Время.

— Двадцать один сорок три, — любезно откликнулся он.

Все это, от момента, когда я услышал звук сирены, до того, как жилой отсек стал грудой металла, пластика и человеческой плоти, кувыркавшейся в космосе, заняло четыре минуты. Меня вырвало прямо в шлем, я успел сделать лишь пару шагов в сторону медотсека, как наступило небытие.


* * *

Я пришел в сознание в медотсеке, опутанный проводами и капельницами. Сначала я вспомнил только красный свет, потом — жилой отсек, и мне захотелось вернуться туда, где не было мыслей и памяти. Я пошевелил руками — ощущения как сквозь вату, эмоции — как у дохлой рыбы.

— Гермес. Кто-нибудь выжил? — язык наждаком оцарапал небо.

— Никто, на борту Федоса только вы, Данил, — зазвучал с потолка дружелюбный мягкий голос. — Согласно уставу звездного флота, вы теперь являетесь капитаном.

Марта, наш кибернетик. Это она научила корабельную нейросеть говорить голосом своего бывшего, потому голос Гермеса и звучал максимально странно во время катастрофы — таким голосом говорят только воркующие влюбленные, да еще слабоумные. Ну как бывшего, они даже не целовались, да и как бы они могли, общаясь только по видеосвязи. Она очень грустила после их расставания. А теперь ее нет.

— Что насчет меня?

— Ваш мозг мертв.

— Что?

Небольшая заминка, Гермес исправился:

— Прошу прощения. Сутки назад вы получили множественные удары головы из-за взрывной волны от разгерметизации. Сотрясение мозга, ушибы, в остальном все в порядке. К счастью, после катастрофы вы успели добраться до медкапсулы, и только потом потеряли сознание. Были проведены необходимые медикаментозные манипуляции, гигиенические процедуры, внутривенное питание. Вы практически здоровы, но я рекомендую вам поменьше двигаться в течение следующей недели. Может наблюдаться головокружение, усталость и тошнота. С деталями медицинского отчета о вашем лечении вы можете ознакомиться на панели медотсека.

Надо бы проверить рефлексы и зрачки. Я попытался встать, но голова так закружилась, что я решил еще некоторое время полежать.

— Гермес. Отчет о причинах аварии и текущее состояние корабля. И говори мне «ты». Кроме нас тут больше никого нет. Мы как братья. Как попугаи-неразлучники. Как… ладно, отчет, давай сделаем это быстро, и я буду отмечать свое чудесное спасение, — в горле стоял ком.

— Хорошо. Итак, вчера в 21:39 Федос попал в облако высокоскоростных микрометеороидов. Никаких предупреждений об этом не поступало, причина — астрономическая аномалия, дезориентировавшая радар и датчики. Полный отчет об аномалии могу предоставить позже. Основной удар пришелся по отсеку четыре. Несколько крупных фрагментов микрометеороидов пробили основной слой защиты, вызвав моментальную разгерметизацию. Экипаж не успел ничего предпринять. Был оперативно активирован протокол «Изоляция семь» — воздушные, водные, кабельные каналы в переборках были переведены в положение «гермозапор», щиты отрезали корабль от жилого сектора, тем самым минимизировав ущерб. Кабина управления, лабораторный модуль, двигательный отсек остались герметичны. Однако имеются существенные повреждения. Повреждены оптоволоконные шины магистрали управления движением, потерян контроль над двигателями маневрирования, прервана связь с основными ионными двигателями. Это как если бы нервная система перестала передавать команды от мозга человеческим конечностям.

— Гермес, я в состоянии понять, что это означает. Я не только врач, но и инженер.

— Во-первых, ты психолог. Во-вторых, я не сомневаюсь в твоей компетенции, а выражаюсь образно, чтобы не перегружать твой мозг, Данил. Итак. Повреждены сопла двигателей и топливные магистрали, произошла утечка топлива, его практически не осталось. Федос не только почти не слушается команд, но и получил асимметричное повреждение двигателей ориентации. Это как лодка с одним сломанным веслом.

Действительно, образно. Я чувствовал жар, спазмы в животе и начинавшееся удушье. Паника. Отставить. Гермес продолжал:

— Повреждена система навигации. Невозможен расчет траектории и расстояний. Корабль ослеп. Повреждена энергосистема — ударная волна вызвала замыкание, часть мощности потеряна, недостаток энергии. Повреждена система терморегуляции и система воздухоснабжения корабля. Приоритет отдается жизнеобеспечению кабины и базовой связи. Связаться пока ни с кем не удается.

Гермес замолчал. Я подумал, что человек в этот момент замолчал бы, если бы не знал, как рассказать о самой плохой новости. И не ошибся.

— Гермес?

— Да, Данил, я подвожу итог. Как видишь, инцидент с жилым отсеком вызвал каскадный отказ систем, сделавший Федос неуправляемым. Корабль получил неконтролируемое вращение, импульс, и его курс отклонился. Сегодня мы прошли точку невозврата, нас притягивает Голиаф, а придать кораблю ускорение и проложить другой курс мы не можем.


* * *

Я знал, где Питер прячет контрабандный виски. Прятал. Да, алкоголь — депрессант, но мне хотелось напиться, и я это сделал. Сразу после того, как все проверил и установил маяк с сообщением — мой вопль отчаяния. В отчете Гермеса ошибки не было, корабль стал неуправляемой консервной банкой, и я не мог его починить. Для этого нужен док, материалы и руки, много рук. Я разбирался в навигации, в общем управлении всеми системами корабля, и мог даже выполнять функции пилота, если нужно, но сейчас это все было бесполезно.

Что мне удалось сделать, так это починить водоснабжение, а вот терморегуляторы в рубке, где я сейчас устроил вечеринку для нас двоих — только я и Голиаф, работали кое-как. Мне было холодно. Я нашел куртку, которую забыл Питер на своем кресле, и закутался в нее — Питер был гораздо крупнее меня. Я налил себе еще. Наливая, посмотрел на нашивку на рукаве с именем человека, обладающего харизмой и мощью пилота, точного, как атомные часы, человека, который так и не успел добраться до скафандра, и заплакал как маленький.

Там, в гостиной были все. Наверное, Питер травил байки, а юная Марта слушала, открыв рот. Там был даже Глеб, для которого вообще-то не было занятия лучше, чем хорошенько покопаться в панелях и кабелях. Мне кажется, он мог бы с закрытыми глазами разобрать и собрать Федос, но даже он не смог бы починить его в открытом космосе. Больше всего мне будет не хватать Ханны, моего старого друга. Она еще вчерашним утром хохотала над моей шуткой про марсианский кофе. Наверное, ей было бы интересно, что происходит с человеком вблизи горизонта событий. Да любой физик мог бы отдать за это руку.

У меня не было даже тел, чтобы их оплакать. У меня был только Гермес с идиотским голосом и Голиаф — черная дыра, в которую я падал как камень в колодец. В гравитационный колодец. Я вывел его на большой экран и приготовился встретить смерть, глядя ей в лицо. Камеры работали прекрасно, в отличие от терморегуляторов, и картинка была четкой, яркой. Голиаф походил на багровое око с черным вертикальным зрачком.

Мы полгода торчали здесь, собирая данные о Голиафе, и я никогда не думал о том, что черная дыра похожа на гигантский глаз. Голиаф был набором физических характеристик и явлений, которые нужно было зафиксировать и отправить физикам на Землю. У них были на Голиафа какие-то планы.

В возрасте лет десяти я читал книгу о мифах древних египтян. Египтяне верили, что после смерти душу человека сопровождает собака. И когда умер мой пес Призрак, мне становилось немного легче от мысли, что когда-нибудь мы встретимся. Я не собирался умирать прямо сейчас, но не сомневался, что такой собакой для меня станет именно Призрак. Что ж, кажется, это скоро случится.

— Гермес! Ты тут? Мне холодно. Можешь что-то сделать с температурой?

— Это шок. Могу предложить горячий чай. Алкоголь не…

— Иди к черту.


* * *

Я бы хотел больше не просыпаться от резких звуков. Я хотел бы больше совсем не просыпаться, если на то пошло, давайте сделаем это быстро. Или хотя бы продолжать лежать на полу, не шевелясь, притворяясь мертвым, пока голова не перестанет быть железным шаром, наполненным осколками стекла. Но кто меня спрашивает? Меня спрашивает женский голос под потолком, хорошо бы он прекратил.

— Гелиос вызывает Федос. Гелиос вызывает Федос. Федос, ответьте! Я получила ваш сигнал бедствия.

Я тупо смотрел на браслет, вспоминая как им пользоваться. С кем изменяла мне моя память?

— Федос слушает. Я Данил Покровский, единственный выживший после столкновения с метеоритным облаком. Корабль потерял управления и попал в гравитационный колодец Голиафа. Как вам такое бедствие?

— Я Линда.

— Линда. Красивое имя. Рад. Скажите, Линда, вы не знаете, как облегчить состояние похмелья? Обычно я более сообразителен, но сейчас почему-то ничего в голову не приходит.

Я с трудом поднялся и пошел на кухню. Девушка ответила не сразу.

— Очень жаль, что это произошло с вашими, друзьями, Данил. Я знаю все детали вашей ситуации и уже сообщила о ней на ближайший и единственный в зоне доступа корабль, но боюсь, что…

— Да, я знаю. Знаю. Я смертник. Попробую апельсиновый сок.

Сок упал в желудок холодным камнем и меня снова замутило. Я подумал о том, что мой желудок стал для него черной дырой.

— Лучше что-то горячее и калорийное, — тихо сказала девушка, — разведите и разогрейте суп из брикета, если у вас есть брикеты.

Я рассмеялся:

— Точно. Спасибо!

Я достал брикет с харчо, бросил его в тарелку и сунул тарелку в печку. Через полминуты из печки появился дымящийся суп.

— Данил, вы… ты меня не помнишь? Мы учились вместе. Факультет биологии, у Галиной. Десять лет назад. Ты как-то выручил меня с материалами для курсовой по биоценозу, у меня совсем не оставалось времени, ты мне здорово помог.

Я чуть не захлебнулся супом.

— Серьезно? Линда… Такая кудрявая, да? Кажется, помню. То есть, конечно, помню! Как ты, чем занимаешься? Гермес, у нас есть видео?

— Нет, доступен только аудио-канал.

— Ну и черт с тобой.

В голосе Линды слышалась улыбка.

— Я стала ксенобиологом, как и хотела. Сейчас я на челноке, жду, когда меня подберут с образцами.

Мы помолчали. Харчо немного оживил меня, но бессмысленное воодушевление от встречи с когда-то знакомым человеком проходило. Линда, значит. И на что ты мне, до светских ли мне бесед.

— Я побуду тут с тобой, если ты не против. Говори со мной. Не надо думать о том, что должно случиться. Расскажи, что ты видишь. Никто никогда не разговаривал с человеком, падающим в черную дыру. Ты можешь увидеть то, что никто никогда не видел.

В этом не было смысла. Он бы мог быть, но его не было. Я посмотрел на панорамный экран. Мне стало так грустно, как будто внутри меня умирал десяток очень маленьких котят.

— Я вижу дно колодца, я вижу, как Голиаф искажает свет звезд, и они превращаются в летящие метеоры. Из-за релятивистских эффектов дно аккреционного диска кажется синим, а верх — темно-красным. Голиаф похож на глаз с черным зрачком в центре, но это просто кольцо из плазмы и газа. Не могу решить, красиво это или страшно. В общем-то мне все равно. Сколько у меня времени, как думаешь? Мне кажется, дней пять, максимум неделя.

— Скорее всего неделя. У вас нет данных о скорости и расстоянии, так что сказать трудно. А помнишь, мы в университете спорили о времени? Ты утверждал, что оно линейно, а я говорила, что оно — как река, которая течет в обе стороны. Скоро ты сможешь увидеть сам, что происходит со временем внутри черной дыры.

Этого разговора я не помнил. Линда была моей сокурсницей, кажется, очень тихой, облаком волос, ресницы, кривоватый рот… я ее совсем не знал. Я в это время встречался с другой девушкой. Кажется, Линда помнила больше, чем я.


Оставалось несколько дней до конца, Голиаф все так же яростно взирал на меня из черного песка космоса, Федос все так же летел к нему. Температура упала до десяти градусов, я отыскал термоодеяло. Я проводил все время с Линдой, мы болтали и смеялись, и я забывался в этой болтовне.

— А помнишь, мы смотрели на звезды? Ну не мы с тобой, а просто мы все, толпой, после той костюмированной вечеринки на третьем курсе. У меня было такое красивое серое платье из тафты, а у тебя — черный пиджак и белая футболка…

— Помню, — я улыбнулся. — Мы валялись на лужайке и мечтали о космических приключениях.

— Ты мне нравился, — тихо сказала она. — Очень.

— Я не знал.

Я подумал, какая она милая, умная и смешная. Жаль, что у нас ничего не было. Надо было тогда замутить с ней. Не с этой, как ее… не могу вспомнить имя той девушки... а с Линдой, теплой, чуткой Линдой, с которой у нас было столько общего.

— Надо было.

— Что? — я вздрогнул.

— Я говорю, и надо же было, чтобы именно я оказалась здесь, когда ты остался совсем один.

— Должно же было случиться хоть что-то хорошее напоследок… Линда, какого цвета было твое платье на той вечеринке? Ну, той, после которой мы смотрели на звезды.

— Серое. Да все были в сером, кажется, была какая-то тема у этого праздника.

А вот я вспомнил. Это был день святого Патрика и все были в зеленом. Я скоро отключился от разговора и стал ходить по рубке. Линда была удивительно осведомлена обо всех моих вкусах и интересах. С ней было по-настоящему легко и интересно, я понял, что у нас ни разу не возникло неловкой паузы, она так хорошо знала меня и подстраивалась под мое настроение. Я понял — я общаюсь или с суперэмпатом, имеющим аномальное зрение, что маловероятно, или с ботом.

— Гермес. Кто такая Линда?

— Ксенобиолог, тридцать лет, участвует в научной экспеди…

— Это бот?

— Разумеется, нет.

— Точно не ты создал бота с именем Линда, для психопомощи в мои последние минуты?

— Ответ отрицательный.

— Жаль. Это было бы так по-человечески. Я бы для тебя это сделал.

Гермес не ответил.


Я почти перестал выходить в другие помещения — с каждым днем термостат работал все хуже. Меня выручало одеяло, термобелье и чай. Когда я в очередной раз поймал Линду на вранье — ее отец, который еще вчера был служащим в департаменте просвещения, вдруг превратился в пилота буксировщика Луна-Земля, я перестал задавать ей вопросы о ее семье. Иногда я думал, что сам выдумал Линду. А что, вполне объяснимое поведение в стрессовой ситуации — выдумать себе идеального друга. Воображаемая Линда, дверь в подсознание, спасительная иллюзия, парадоксально удерживающая меня в реальности.

На седьмой день пространство перестало быть линейным. Стены рубки искривлялись — растягивали и сужались, смотреть на это было невыносимо. Как-то в детстве я с другими мальчишками попал в комнату смеха. Угадайте, кто там так и не засмеялся? Я. У меня не вызывали ничего кроме ужаса кривые зеркала, делающие из меня трехметровую дугу или кубик. Я рассказал об этом Линде. Она прокомментировала:

— Действуют приливные силы.

— Так и есть. Федос превратился в королевство кривых зеркал.

— Я вот о чем иногда думаю — что это за традиция называть космические объекты и аппараты греческими именами? Вообще, космос, полный нимф, героев и богов, наводит на мысль, что человечество хочет их оживить.

Я открывал банку с тунцом, это было непросто, потому что банка в моих руках то и дело превращалась в радужное гало.

— Греческая культура — колыбель цивилизации.

— Ой, тоже мне объяснение. У этой цивилизации вовсе не одна колыбель.

Мы немного поспорили о шумерах — был царь Гильгамеш героем эпоса или то был другой человек.

— Давай поговорим о чем-нибудь забавном. Например, о спагеттификации. Ханна говорила, что это чушь и лишь теория, но это интересная теория.

— Это когда физически объекты растягиваются? Это не больно. И не смешно. Мне хочется представлять тебе прежних размеров.

— Я буду самым длинным мужчиной в твоей жизни.

— Мне больше нравятся высокие, но ради тебя я готова пересмотреть свои стандарты. В конце концов, все зависит только от точки зрения.


Почти двое суток я не спал, не мог. Еле заметная раньше вибрация уже сотрясала корабль и вокруг не было ни одной привычной формы и линии. Корпус Федоса скрипел от немыслимого градиента гравитации. Звезды исчезли, а их искаженный Голиафом свет стал огненным кольцом вокруг черной дыры. Я видел собственный затылок. Ханна бы объяснила — свет, отражающийся от моей головы, совершил полный круг вокруг черной дыры и вернулся ко мне. Метафизика момента ужасала. Хотелось с кем-то поговорить, но Линде, хоть она и вряд ли была настоящей, мне не хотелось показывать свой страх.

— Гермес! Мы достигли горизонта событий?

— Да. Скоро ты встретишься с Призраком.

Я никогда не рассказывал Гермесу о своей собаке. Я сидел в кресле, но ощущение было, что я со всей силы ударился о стену. Так…

— Ты вообще кто?

Гермес ответил не сразу:

— Я не совсем Гермес. Я — то, что ты называешь Голиафом.

— Что ты несешь?

Голос Гермеса сделался дребезжащим, каким-то старческим.

— Эксперимент закончен, пора. Ты умер неделю назад, от удара во время разгерметизации жилого отсека. Черепно-мозговая травма оказалась с диффузным аксональным повреждением. Массовый разрыв нейронов, связывающих разные части мозга, десять минут клинической смерти. Как практически врач, ты знаешь, что это смерть мозга. Подходящая аналогия — компьютер, в котором перерезаны все провода. Сознание, личность были утрачены необратимо. Травма была катастрофической для высших мозговых функций, но не для тела. Я наблюдал. Гермес — не личность, поэтому я перехватил управление и использовал его как интерфейс доступа к Федосу, медицинской капсуле, базам данных. С помощью медицинской капсулы я запустил протокол экстренной поддержки — ИВЛ, охлаждение мозга, медикаменты, и вот человеческое тело живет. Твое тело. Я создал новую нейронную активность на биологическом субстрате твоего мозга, внедрил в этот биокомпьютер свою программу, которая скопировала твою память на момент взрыва. Твою проекцию. Я использовал паттерны твоего сознания как ключ и создал новое сознание. Ты не очнулся, твоя прежняя личность погибла, но твоя проекция вспомнила тебя. Поэтому в начале ты чувствовал себя, как тебе показалось, странно, это последствия работы на мертвой нейросети.

Горизонт событий разрывал мое тело, а нечто, называющее себя Голиафом – мой разум, своим монологом. Но боли действительно не было.

— Я — это не я?

— Фактически, ты — это я. Твое сознание — часть моего. Но ты пока и человек тоже.

— А Линда?

— Это проекция человека из твоей памяти. Не простой бот, а разумная программа, ее сознание — тоже малая часть моего. Часть меня и часть тебя. Я создал бота, но каким-то образом он стал практически таким же как ты. Сознание без тела. Личность, обладающая свободой воли, а не просто функция. В твоей памяти не сохранилось имя той девушки, и я придумал его сам. Это анаграмма — Данил, Линда. Мне показалось, что это подходит к ситуации. Я наблюдал за вашей коммуникацией изнутри. Уникальный опыт.

- Зачем все это? – Я понял, что задаю вопрос не Голиафу, а себе.

- Я мог наблюдать за твоими мыслями, чувствами, Данил, видеть твоими глазами мир. Я хотел понять, что для вас одиночество, страх, смерть. Это как если бы океан создал каплю, чтобы понять, что значит быть рекой. При этом ты до сих пор автономен.

Вздох, голос Линды:

— Что с нами будет?

— Сейчас вы вернетесь туда, откуда пришли, в сингулярность. Ваши сознания сольются с моим.

— Для нас это смерть. — Я перестал чувствовать температуру и ручки кресла, в которые я вцепился. Не было больше ни ручек, ни кресла, ни корабля.

А потом я стал спокоен — все так и есть. Я просто не позволял себе вспомнить то место, где я оказался после потери сознания у жилого отсека. Из меня словно вынули стержень, на котором держалось мое «Я». Я был везде. Я вспомнил, что был черной дырой по имени Голиаф, которая на мгновение космической вечности вспомнила, что она была человеком по имени Данил.

— Нет. Ты умер неделю назад, а Линды, той, которую я воссоздал, и вовсе никогда не было. Исчезнут только симуляции.


Время остановилось для меня. Одно, последнее мгновение вместило в себя запредельно много. Вокруг меня больше не было корабля, экранов и переборок, электричества и кислорода, я был в беззвездном космосе, где Голиаф заполнял собой все. Я будто рождался наоборот.

— Что ж. В отличие от людей, мы хотя бы знаем, кто нас создал. — Кажется, Линде было весело.

— Данил!

То, что мы — разные люди, оказалось просто иллюзией, и она разрушалась прямо сейчас. Это уже нельзя было бы отменить, даже если бы нас не затягивал водоворот черной дыры, и я не разваливался на куски. Кто мы, стареющие тела или сияющие точки в бесконечном пространстве — жаль, что их больше не видно — сближающиеся, вспыхивающие, гаснущие?

— Линда, кажется, я… заканчиваюсь. Мне нравилось быть человеком. Ну то есть. Я не пробовал ничего другого до сих пор. Но я — не он. Как ты — не та девушка, — я понял, что говорю голосом Линды.

—Я знаю, — она ответила вслух моим голосом, а потом подумала: «Это не конец, Данил».

— То, что тебе больше не надо говорить, чтобы я тебя услышал, упоительно.

А потом мы подумали вместе: «Это просто переход. Как прыжок в воду, когда ты делаешь вдох, на мгновение задерживаешь дыхание, а потом плывешь.»

Все-таки люди ужасно много говорят. Я хотел сказать «давай будем вместе», я хотел сказать «смотри!», я хотел сказать «!!!», но было уже нечем. Я сделал последний вдох и закрыл глаза. Не для того, чтобы не видеть конца, а чтобы лучше увидеть начало.