# Диктатура гипотез

--- фантЛабораторная работа

---

Диктатура гипотез


«Способность вводить в заблуждение, свойственная светящимся объектам…»

Кормак Маккарти


Все лоцмейстерские челноки, кроме назначенного мне для прохождения практики, уже отстыковались от межзвёздной базы.

Я в одиночестве сидел на жёстком откидном сиденье в коридоре и, скобля взглядом облезлую надпись с номером дока, проигрывал в который раз в голове беседу с курс-ментором астроситета. Точнее сказать, выигрывал.

– Развитие фантазии, – говорил я, – первостепенно для молодого учёного.

– Да, – соглашался ментор, – но всё же стоило использовать при проверке семестрового проекта специализированный стенд, а не…

– С одной стороны, вы правы, – смело перебивал я руководителя. – С другой стороны, слепое следование устоявшимся методикам при неукоснительном соблюдении исходных данных, которые в реальной жизни могут измениться кратно, способно привести к катастрофе.

В своём воображении я мог позволить себе велеречивость.

– Но позвольте, – руководитель робко пытался возразить, – вместе с тем изменять заданные константы и фундаментальные уравнения не стоило. Как и вводить в заданную область пространства разрыв.

В своём воображении я мог позволить себе выигрывать дискуссию не просто по очкам, а за неоспоримым преимуществом.

– О, разрыв – моя гордость, изюминка проекта! Ограничения фундаментальной науки в её нынешней итерации приводят к застою, отсутствию идей. Нужны свежие, оригинальные, нестандартные гипотезы. И проверять их нужно нестандартно. Считаю такой подход новой вехой в обучении, – мой внутренний голос задрожал. – Может, его назовут моим именем. Методом Ломчева.

– Что ж, – столь же дрожащим голосом отвечал ментор, – я вижу ваш потенциал, Димитар, и наша наука только выиграет, если межкурсовую практику вы проведёте, помогая самому профессору Стерну. Думаю, я смогу это устроить.

Некоторая правда в моём – выдуманном и лестном – переложении событий была. Голос ментора действительно дрожал, правда, от фраз про бредовые фантгоинги, бестолковых студентов, про антинаучную чушь в их головах, про грядущее и неминуемое превращение теоретической астрофизики в гносеологическую сингулярность. Так и сказал, я запомнил. И иллюминаторы дрожали от его крика, когда выяснилось, что я наглухо подвесил факультетские вычислительные мощности. И практику у Георга Стерна по прозвищу Чёрная борода мне действительно устроили. Только не в поощрение. А в ответ ничего красноречивого я не сказал. Не было никакой дискуссии.

С интернатских, самых юных лет я говорил красиво и витиевато только в своём воображении. И исключительно постфактум. Зато многократно и всякий последующий раз всё лучше и лучше. В настоящем, бекал и мекал, а чаще – молчал, особенно, когда меня ругали. Поэтому в удовольствие мне было работать одному. Тогда дела спорились. На практических занятиях в мастерских я однокурсников обставлял по всем статьям. Когда руки берут инструмент, крутят-вертят-винтят. Единственная для меня медитация. Отдушина… Ну, ещё фантгоинги про космос, конечно.

Пока однокурсники начинали практику на орбитальных верфях центральных систем, в конструкторских бюро Управления флота, любимчики – в запасниках столичных музеев освоения космоса, а блатные – под родительским крылышком, меня загнали за Везен, Большому Псу под хвост, в даль дальнюю Рукава Ориона. И свидеться с ними на одном потоке мне не суждено. Время для нас уже течёт по-разному. Что ж… Всем сердцем я хотел отправиться к дальним звёздам. И за свои прегрешения туда отправился.

Профессор Георг Стерн показался из-за угла совершенно неожиданно. Я вскочил. Способность бесшумно ходить не вязалась с его коренастой, приземистой, как у всех уроженцев глубоких гравитационных колодцев, фигурой. Из-за квадратных очков с плюсовыми диоптриями, а Стерн не признавал улучшений естественного, глаза казались гневно вытаращенными. Усиливала эффект – при седой-то шевелюре на старомодный пробор – борода, черней которой была лишь точка в центре сферы Шварцшильда.

Профессор похлопал по карманам, которых на квадратный метр штанов и жилетки приходилось по десять, достал табик, активировал и без приветствия спросил:

– Ломчев?

– Да. Здравствуйте, профессор. – Ноги затекли, я переступил туда-сюда с ноги на ногу.

– Хватит гарцевать. Мы опаздываем.

«Мы опаздываем». Мы! Как будто из-за меня. Но вслух ничего не сказал. Если буду болтать, высадят меня на ближайшем необитаемом астероиде с бутылкой рома и сундуком кислородных баллонов.

Профессор отличался суровым характером. Наш курс миновал встречи с ним на лекциях и семинарах, но легенды о Стерне ходили мрачные, и рассказывали их шёпотом. Думаю, курс-ментор у него получил бы не больше «С+».

В свой отпуск (а в наши каникулы) профессор не нежился на пляже, не копался в саду, не ходил в походы (я бы не отказался). И не тусил в высшем свете, не отрывался в казино, хотя на патентные доходы мог себе такое позволить (почему бы нет?). Нет, он отправлялся на фронтир (как романтично!) обслуживать стерноскопы. Те самые, которые в честь него названы. Те самые, которые обеспечивают связь, навигацию и следят за звёздами. Ну, и обеспечивают материалами сотни астрофизиков, астрономов, инженеров, математиков, других учёных, не исключая психологов. В общем, Стерн посвящал досуг работе простого техника, обслуживал свои творения. Это ровно то же самое, если бы Эдисон по воскресеньям с утра менял лампочки.

Раньше за дальним космосом следили Хабблы, Уэббы, Спектры… гигантские, величественные в своей архаике, но узкоспециализированные и единичные, сложные в настройке и обслуживании. Более компактные стерноскопы висели группировками по краям скоплений и передавали куда больше информации через квантимпульсные передатчики в центры управления флотом. По широкому диапазону частот. Улавливали малейшие (хотя и близкие только) колебания полей – от базовых гравитационных и электромагнитных до инконституентных. И система обеспечивала безопасное хождение кораблей, стабильность работы навигационного оборудования. Гениально, прямо скажу.


Челнок в автоматическом режиме отошёл от базы на безопасное расстояние, создал «пузырь» и переместился к первому стерноскопу. Как только в каюте загорелся зелёный сигнал, и голос бортового синтина оповестил об успешном переходе, я, не мешкая, выбрался из «кокона», переоделся в новенький рабочий комбез. Чувствовал себя превосходно. В настроении замечал волнующие нотки энтузиазма. И, привыкая к магнитным туфлям, отправился по тесным коридорам на камбуз. Быстренько сварганил в кухонном агрегате теиновый коктейль и испёк лепёшку, завтрак студента.

– Приготовить вам что-нибудь? – Не то что б я искал благосклонности, просто хотелось быть полезным.

Вошедший профессор потёр виски над дужками очков, буркнул что-то неразборчивое и сам сделал себе витаминный тоник. Отошёл к иллюминатору и, изредка прикладываясь к «груше», пару минут молча смотрел на звёзды. Затем повернулся ко мне и, морщась от головной боли и глядя мимо меня, сказал:

– Простые правила. Объясняю один раз. Что-то делаю я, что-то – вы. Я назначаю задания – вы делаете. Если заданий нет – самоподготовка, отдых.

«На вы, – отметил я про себя. – И на том спасибо!».

– Если назначено задание, инженерный отсек в вашем распоряжении. Синтин подскажет, если чего не знаете или не умеете, покажет и расскажет.

Я поднял руку. С выражением «ну чего?» профессор взглянул мне в глаза.

– Курс обучения прошёл. – Не стал добавлять, что сделал это трижды и с высоким результатом. – Сертификат…

Стерн отмахнулся:

– Не нужно мозгов, нужна внимательность. Будете трудиться ответственно, практику зачту. Будете лезть ко мне, мешаться под ногами, приставать с расспросами, совать нос в рубку – отвезу на базу, и со своим будущим в космосе можете попрощаться.

Он достал табик, активировал и сделал пару касаний.

«Ну, вот и первое задание». Я не нашёлся чего сказать, типа «не сомневайтесь во мне», «не подведу», просто кивнул и вышел.

Сложностей в обслуживании действительно не имелось. Манипулятор челнока захватывал стерноскоп и после шлюзования заводил в инженерный отсек. Я переносил на испытательный стенд, снимал крышку, менял под наблюдением синтина те узлы, которые по карте обслуживания требовали замены. Потом подключал диагностику. И передавал на манипулятор для вывода наружу.

Стерноскопы – штука простая. Но гениальная. Заканчивалось обслуживанием коррекцией расположения и подключением к сети через передатчик. Рутина…

Так потянулись мои дни. Даты юнивремени превратились в номера списка. Однообразные задания. В свободное время я изучал ближайшие системы – в дневнике практики отмечал диковинки: субкарлики, двойные звёзды, супергиганты. Раз даже с безопасного расстояния наблюдал магнетар. Обсчитывал курсы кораблей разного класса между ними. Или часами смотрел в иллюминатор. Пару раз возвращались на базу, меняли топливные кассеты, загружали запчасти. Я скачивал себе обновления фангоингов, которые потом часами смотрел, проваливаясь в захватывающие приключения знакомых героев. С профессором почти не пересекались, разве что в коридоре спинами расходились по противоположным стенкам. Было очень одиноко. После толчеи и гомона в астраситетских кампусах особенно.


Когда практика уже перевалила за экватор, я, отработав очередной стерноскоп, завалился в «кокон» и стал на голопроекции прокладывать курс между тремя ближайшими системами. С каждым днём у меня получалось всё лучше, но нравилось всё меньше. Курсы учитывали все требования, экономия топлива там, минимизация износа маршевых и маневровых двигателей… но... корабельная система не позволяла добавить изюминки никакой… скучно…

Я закрыл глаза. Как-то жалко себя стало. Того ли я хотел, когда поступал астраситет? Изводил себя тренировками? Пробивался через лютый конкурс? Такого будущего искал? И открыл глаза, чтоб проморгаться. Слёз только не доставало. Посмотрел на проекцию. Что-то изменилось. Мой взгляд заскользил по курсам – оптимальный, для корабля с экипажем в анабиозе, резервный. Всё так. Траектории планет и спутников – без изменений. Но… Не может такого быть! На месте бело-голубой (визуально в полумраке каюты сапфировой) HD 55522 горел золотым шарик, навскидку что-то типа класса G2V или G3V.

Нежели я стал свидетелем трансформации звезды?!

Чушь! Через три класса на главной последовательности? Да и стерноскопы уловили бы назревающее спектральное «апчхи!» ещё на стадии вдоха. А если…

«Обновить данные».

Картина не изменилась. Открыл в отдельном голоокне данные по звезде – прокрутил характеристики: масса, радиус, звёздная величина, возраст… такая молодая, а уже... далее… вот! – спектральный класс, ну, да… светимость, угу… температура… Как и должно быть.

Занятно. Это не могло давать такой цвет. Я закрыл глаза и открыл. Потер глаза. Закрыл глаза, потёр их и снова открыл.

Картина не изменилась.

Чтобы это могло значить? Это могло значить, что голограф в моей каюте не совсем исправен. Ну и ладно.


После следующей задачи я задержался в инженерном отсеке, и нарочито неторопливо раскладывая инструмент по настенным креплениям, а запчасти – по выдвижным ящикам, попросил синтин – чтоб точку поставить – вывести голографически ту область созвездия, где располагалась HD 55522. Пока секунд десять запускался голограф, я закусил самый большой ноготь в скоплении ногтей правой руки.

Зажёгся экран. Я попросил выделить и приблизить HD 55522, и она отметилась бело-голубой точкой. С облегчением выдохнул. Ну, вот и выяснилось. Конечно, голограф в каюте практиканта может и побарахлить. Ничего, практикантские запросы поумерить можно.

Уходя, погасил свет, и перед тем, как дать синтину команду отключить голограф, не знаю зачем (может, характер у меня такой?) я попросил загрузить свой файл с курсами. Спина мгновенно взмокла, пот выступил на лбу. Была б гравитация не в четверть G и если б не магнитные туфли, упал бы: HD 55522 пылала золотом!

Два дня я набирался смелости, а потом два дня караулил профессора на камбузе.

Когда он, смурной, на вид невыспавшийся, не бросив взгляд в мою сторону, вошёл, я поздоровался. Выждал паузу. Кхекнул, прочищая горло, – говорить за это время было не с кем. Ещё помолчал. Тысячу, наверно, раз, мямля, извинился за беспокойство и только потом смог перейти к сути:

– Профессор, я заметил кое-что странное...

– Что дважды два четыре? – саркастично спросил Стерн.

– Э-э-э… я наблюдал... там… за одной звездой. И вот её характеристики, светимость, точнее…

– Это называется, – оборвал Стерн мой так и случившийся вопрос, – пульсирующая переменная звезда, молодой человек, на втором курсе проходят. А к четвёртому, видимо, забывают.

И ушёл доедать в свою каюту.

Поговорили…

Нет, что такое переменная звезда, кривая блеска, механизмы пульсации, эффект Рульи я знал. И помнил со второго курса.

Только не подходило.

Напрашивался какой вывод? Или выводы. Выводов могло быть только два: или голографы в инженерном отсеке и моей каюте имеют общий источник неисправности, или профессор сыграл со мной злую шутку. Очень похоже на последнее. Конечно, можно не любить студентов. Часто бывает за что. Но вот так делать, тем более, во время, когда я работал практически за двоих, почти все стерноскопы были мои. То ли профессор убедился, что я хорошо работаю, то ли просто повесил всю подёнщину на салагу. Снова вилка…

Стоило бросить эту затею, но меня прямо-таки распирало самолюбие. Негоже над бедным студентом изгаляться. Для начала стоит выяснить, так ли это. Не хватало только самому Стерну предъявлять претензии за несуществующий розыгрыш.

Но как выяснить? Если я разберу оба голографа и даже если соберу оба, то что мне это даст? Спросить профессора… Будет задача о рыцаре и лжеце, с поправкой, что никто не захочет со мной разговаривать. Единственный выход, это воспользоваться навигационным комплексом в рубке. Он опломбирован, и в нём без вариантов всё исправно. Иначе б мы никуда полетели. Но в рубку ход мне заказан. Правда, в виде устного запрета. Если в экипаже три и менее человека, то по протоколам безопасности войти можно куда угодно. В случае крайней необходимости.

Одиночество, то, что я вкалывал за двоих, к этому моменту вполне подпадало по моим понятиям под определение «крайне необходимости».

Рубка располагалась в головной части челнока, далее ниже уровнем – четыре каюты, гальюн, совмещённый с душем, и камбуз, ещё по шахте ниже, перед баком для топливных кассет и двигателями, инженерный отсек и трюм.

В инженерном отсеке мы только раз пересеклись с профессором. Как назло, от его присутствия стали руки трястись. Я уронил крышку от стерноскопа, рассыпал крепёжные винты, и подумал, что за такое обращение с его детищем мне прилетит. Однако вот что отличает образованного человека от обычного. Обычный назвал бы растяпой. А профессор – рассеянным скоплением.

В своей каюте я оставил чуть приоткрытой дверь, на щель направил камеру табика. Простой скрипт будет отслеживать, когда будет появляться в шахте свет от открывающейся и закрывающейся двери в рубку, когда – от каюты профессора, а когда – от камбуза. Через четыре дня у меня был распорядок профессора, и я решился проникнуть в рубку. Мне нужно было всего две-три минуты.


– Нет, вам не кажется, – Стерн совершенно неслышно возник в проёме рубки, когда я только загрузил свой файл и, как кролик перед удавом, замер, глядя на огненный шарик HD 55522.

«Ну, вот и закончилась моя практика». Я не просто вздрогнул. Я дёрнулся и подскочил бы на месте, если б не магнитные туфли.

– Вам не кажется, – повторил профессор и, шумно вздохнув, прошёл мимо меня, сел в навигаторское кресло. Отвернулся во фронтальный иллюминатор. По выражению лица, по морщинам, по осанке судя, он выглядел не просто усталым, а буквально измождённым. – Сядьте.

Я сел на второе кресло, на край.

– Рассказывайте, что в астроситете учудили, – он по-прежнему смотрел за борт на расстилавшиеся перед нами звёздные россыпи.

– Да я…

– Давайте, давайте. Мне бы отвлечься, – почти просительно сказал профессор.

– В общем… Проект был простой. Кому как, но мне простой. Даже скучный. Нужно было разработать схему модернизации стандартного рудовоза, ну, который внутри системы только курсирует, чтобы он смог между системами перемещаться. Подвесить внешний модуль астропозиционирования, установку юнисвязи, рассчитать запас топлива при шестидесяти процентах загрузки и проложить курс между вымышленными системами. Получилось неплохо.

– Неплохо?

– Ну да. Это и без стенда ясно было.

– Пока ничего криминального.

Как дамоклов меч, где-то за моей спиной продолжала висеть голограмма с моими курсами.

– А потом я эмулировал открытый код фантгоинга «За гранью изведанного», со всеми персонажами, на свой проект, как будто команда покинула свой «Лакшэри», пересела на рудовоз для секретной миссии.

– Смело. И?

– Зарендерил и выложил. Вышло хорошо. Фандом оценил. А потом добавил, значит, разрыв. Перепроложил курс.

Стерн хмыкнул, словно жидкость из груши мимо рта в нос попала.

– Перепроложил курс. Получилось… очень плохо. Сначала повис блок нашей кафедры, потом лёг весь факультетский узел. А на всех мониторах маячил кадр из фантгоинга. Как назло такой…

– Пикантный? – угадал профессор.

– Ну да. А потом серверы начали дымиться.

– Немудрено, – снова хмыкнул профессор. – Разрыв как абстракция это рекурсия в рекурсии.

Мы помолчали.

– И что молодёжь в этих фантгоингах находит?

Вопрос был явно риторическим, но молчание тяготило.

– Профессор, вы сказали, что мне не кажется. Вы… Вы тоже видели это? – Я не стал уточнять что «это».

Стерн не сказал «да». Но и не сказал «нет». Просто ничего не сказал. Поднял очки на лоб и потёр ладонями брови.

– Может, у меня с головой что-то не так? – спросил я.

– Может. Но к данному феномену это не относится. – Стерн вернул очки на переносицу.

– Есть в психологии такое, что глаза видят одно, а мозг воспринимает увиденное иначе, – я спешно добавил: – Не про галлюцинации речь.

– Количество рапортов на внеочередной отпуск среди капитанов, навигаторов, астрогаторов, – словно не слушая меня, начал профессор, – выросло в двадцать раз за последние тридцать юнидней. А также обращения к врачам, прошения о смене…

– Так не я один?!

– Ой, не льстите себе! Феномен массовый, и он никак не коррелирует с возрастом, полом, психофизиологическими особенностями, стажем. Обернитесь.

Я обернулся на голограмму, огненный шарик заставил после тёмной панорамы открытого космоса прищуриться.

– Закройте глаза.

Я послушно зарыл.

– Теперь откройте.

Открыл. Ничего не изменилось.

– Ничего не изменилось. Звезду HD 55522 из скопления Большого Пса визуально наблюдаю как… как жёлтый карлик, – впервые я назвал вслух то, что видел.

– А теперь посмотрите сюда, – Стерн указал на панель управления.

Индикатор голографа не горел. Выключен! Я видел то, чего видеть не мог!

– Феномен касается нескольких звёзд. Сначала было только три. Все переменные. Затем добавилась дюжина других. И среди них не только переменные.

– Удалось выяснить, из-за чего такое происходит?

– У меня есть гипотезы… Пара десятков.

– Какие, например?

– Хитрый какой. Давайте свои.

Словно неожиданно оказался на экзамене. Я внутренне подобрался, выпрямился на краю кресла:

– Так… Поскольку феномен носит внесистемный и массовый характер, можно исключить психологические…

– Не пойдёт! – раздражённо перебил профессор.

«Вот что ему не так?». Я вопросительно, с видом побитого студента посмотрел на него.

– Кх-м… Надо посмотреть с какой-то необычной стороны. – Профессор запустил пятерню в черноту бороды. – Допустим, вы в своём этом фантгоинге, вы – капитан «Лакшэри», узнаёте, что вашего навигатора и вашего астрогатора посещают похожие видения. Три звезды выглядят не так, как должны. Что вы подумаете?

Необычный экзамен… В фантгоингах капитан или научный советник всегда знали ответ.

– Три звезды, значит…

– Что будете делать?

– Три точки дают плоскость. На этой плоскости по параметрам звёзд ищем область, которая…

– Понятно. И что там?

– Тайное хранилище.

– Чушь!

– Или нам назначили встречу. Неизвестная цивилизация.

– За всё время не найдено никаких материальных свидетельств существования других разумных форм жизни. Это данность. И, если придираться, если! – они залезли навигатору в голову, могли сразу указать место встречи. Другую.

– Или это такой сигнал SOS. От корабля, на котором любимая одного из героев.

– Слишком мелодраматично. И ненаучно.

– Один из команды – инопланетянин в шкуре человека. Он тайно воздействует на капитана и навигатора. Манипулирует ими. Тащит в ловушку. Его выводят на чистую воду. Выбрасывают в открытый космос. И видения прекращаются.

– Вам бы сценарии писать, – саркастично заметил Стерн.

Я вздохнул: мечта… Вторая, после дальнего космоса:

– Ну, тогда это сигнал SOS из параллельной вселенной. Наша галактика расширяется с ускорением, допустим, у них материя движется в обратном направлении. Скукоживается. – Старое слово заставило улыбнуться профессора. – И им угрожает гибель в сингулярности.

– Как поступите, капитан?

– Надо идти спасать. Не взирая на опасность. Идти к точке перехода кратчайшим маршрутом. А там стравить избытки массы из нашей вселенной, чтобы восстановить равновесие.

– Уже интересней.

– Как вариант, это может быть некий звёздный семафор.

– Ладно, мы в тупике. Добавим в исходные данные разрывы.

– Профессор, мы проходили их в общих чертах только. Я мало знаю. Лишь то, что это…

– Мы все мало что знаем. Открытие разрывов объяснило ряд аномалий. Но сломало базовые космогонические теории. Превратило общую теорию относительности в относительную теорию относительности, сохранив в ней только аббревиатуру. Разрыв пространства – неудачный термин. Назвали бы разломом, если б какой-то балбес не застолбил термин для тучи из строительной пыли.

Профессор незаметно перешёл в режим лекции.

– Считается, что разрывы образуются из-за пульсаций гравитационного поля гипермассивных скоплений в условиях ускорения расширения пространство-времени нашей части вселенной. Объект, именуемый разрывом, состоит из бесконечно большого числа изменяющихся по площади и векторам нормали плоскостей финслерова пространства. Свойства разрыва отличаются от окружающего пространства так, что у разрыва масса приближающегося объекта стремится к нулю, а энергия – к бесконечности. В результате чего ни макрообъекты, ни частицы, подверженные сильным взаимодействиям, вне зависимости от того, положительно или отрицательно они заряжены, не могут приблизиться. Условно говоря, это горизонт событий белой дыры, которая ничего не излучает, если на неё не направлять излучение. Чисто волновое воздействие приводит к тому, что свет, направленный на разлом, простите, разрыв, в область только одной плоскости, выходит с некоторым запозданием, с другим вектором и с другой скоростью. То есть скорость выходящего света не совпадает со скоростью входящего.

– Да? Я не знал, – удивился я.

– Откуда ж вам знать. Много будете знать, рано профессором станете. Да, и скорость выходящего света разная в зависимости от плоскости вхождения. Уравнения теории относительности по сути своей остались теми же самыми. Ноль массы-энергии, когда мы перенесли на одну сторону уравнения и квадрат массы на четвёртую степень скорости входящего света, и квадрата энергии, возможен только при добавлении шлюз-радиантов суммарного поля. Прерывистые функции, описывающие процессы на квантовом уровне не новинка, однако релевантность опытных данных применительно к такой функции наступает, лишь начиная с 11-мерного пространства, хотя уже финслерово пространство с разрывом седьмого типа по Кирпичникову… – профессор заметил моё молчание. – Понятно объясняю?

– Слова знакомые, – осторожно ответил я, хотя минут пять как понимать перестал.

Ощущение, что не знаю вселенную, вселенную, в которой живу, навалилось как снежный ком. Даже как звёздный ком, я бы сказал.

– Итак, фантгоинг, видения навигаторов, образование разрывов вблизи корабля, некоторые неожиданные феномены, которые засекает «Лакшэри». Что будете делать, капитан?

– Значит, есть и другие факторы? И перенастройка стерноскопов, – чуть не подавившись на «стерн», сказал я, – это не просто так?

Профессор одобрительно поднял брови над оправой: «в мальчике что-то есть». В глазах профессора, видных через толстые линзы, я вырос. И моя оценка с «С-» выросла, надеюсь, хотя бы до «С+».

– Есть. Все данные, которые у меня свалены в кучу и продолжают туда валиться с угрожающим ускорением, говорят о том, мы на пороге грандиозных событий, юноша. Итак.

– Исследовательская миссия. Чёрная дыра свернулась сама в себя, вывернулась наизнанку и породила свою противоположность. Объект, к которому нельзя приблизиться, – я задумался. – Капитан, то есть я собираю научные данные, ставлю опыты, делаю открытие, которое переводит человечество на новую ступень развития. Или избавляет от какой-то угрозы. Например, это будут щиты для корабля. От материального оружия. Или от метеоритов.

Профессор покачал головой:

– Я совершенно не того хочу от вас добиться. Если что-то происходит, и мы не понимаем, что делать, то нужно данные собрать, обработать. Если данные входят в противоречие с имеющейся наукой или между собой, нужно выдвинуть гипотезу. Или гипотезы. Чтобы принять решение, нужно выбрать гипотезу, одну из многих. Гипотезы диктуют наши действия в переломный момент.

Я ждал продолжения.

– Что вы подумаете, если я скажу, что фиксируемые изменения носят управляемый характер, в основе которого лежит некая закономерность?

– Управляемая кем?

Стерн скривился, мол, знал бы, не сидел бы тут:

– Нужно все данные подвести под одну из гипотез, враждебно или мирно настроены те, кто оказывают воздействие. Совет, командование флота требует мнения и срочно. Что делать: готовить легионы и эскадры или организовывать партизанские отряды, размещать оружие и продовольствие на скрытые базы? Ваше слово, капитан.

– Я бы выслал дозоры, следил за ситуацией.

– Враждебно или мирно? Нужно понять уже сейчас, дальше может быть поздно.

Я пожал плечами.

– От тотальной мобилизации нас останавливает то, что это сразу будет воспринято как объявление войны. С соответствующими последствиями в силу несопоставимого уровня развития. Что готовить: фаз-импульсные торпеды с нейтринными сердечниками или копья. ЧТО?! – крикнул он.

Как будто я мог знать. Экзамен превратился в допрос. А я ничего не знал. Да и был по меркам, уровню знаний профессора неандертальцем. Немым неандертальцем.

– Или нести на берег ракушки и слоновые бивни? Нести конкистадорам в пыльных скафандрах или прятаться, как тараканы? Что скажете, капитан?

Осторожно, поскольку Стерн казался безумным, я встал с кресла, но тот не унимался:

– Нет, подождите. Мы не закончили. Что, что делать? К чему готовиться дельной части человечества. И сообщать ли бездельной?

Я не знал.

– Мир или война, капитан? – Голос профессора сошёл на шёпот. – Война или мир?..

– Я не знаю, профессор, не знаю. Честное слово. Пойду я.

И ушёл. Я не знал. Ничего уже не шло в голову. Своим допросом профессор выжал меня досуха. От стенки до стенки по ставшему совсем узким в моих глазах коридору я добрался в свою каюту и завалился в «кокон». Бывает такое, когда очень устал, и засыпаешь на ходу, а бывает наоборот – ложишься, шевелиться сил нет, а мозг на холостых катит и катит, гремя, роликами по роликам, глаза закрываются сами собой, звуки гаснут, да мысли всё равно бьются в одну точку – гулко, эхом глухо, обратно гулко, мерно…

Мне снился сон.

Мутное блёклое пространство из цветов как коридоры интерната сворачивается и разворачивается. Сминается. Разъясняется. Затем разбивается и калейдоскопически из осколков складывается в картину перед глазами.

Надо мной нависает профессор. Огромный, толстый, расползшийся в отвратительную тушу, на которую накинута жилетка с огромными карманами, вздувшимися от набитых туда стерноскопов, он вцепился в мои руки на подлокотниках. Нависает, заслоняя весь мир. И задаёт, задаёт вопросы, но я их не слышу. Округлые черты профессора из реальных, живых, многогранных то сворачиваются, то разворачиваются в две, три, четыре плоскости, превращаясь именем теории относительности и кубизма в подобия рыл у уродов Пикассо. Плоскости сами по себе мнутся, потом распрямляются и натягиваются, а на стыках появляются разрывы. Из разрывов вываливаются бирки на нитках. На бирках – не подписи, дырки в виде чисел типа по Кирпичникову.

Нижняя губа профессора замирает, а верхняя – то поднимается, то обрушивается вниз, как плита пресса. При этом цвет лица меняется от огненно-золотого до бело-голубого и обратно, но я-то умом, в обход визуального способа познания, понимаю, что лицо его – злого цвета. Зрачки, чёрные без просвета, расползаются по склере, по кончикам волос бегут молнии, пряди вытягиваются в сторону, затем сворачиваются, их протуберанцами тянет в мою сторону. Я бьюсь, бьюсь, бьюсь! в кресле, стремясь вырваться, но получается только качаться, как язык колокола, в стороны, медленно, тяжко, инерционно. И всё же мне удаётся высунуться за край туши – вот почему не слышно звук! За спиной Стерна – открытый космос. Только там – всего несколько звёзд, и без всякого корабля, я в пилотском кресле, а профессор – вцепившись в меня, мы летим, петляя (потому что я качаюсь из стороны в сторону) синусоидой с большой амплитудой, туда-сюда от невидимого мною курса. Куда летим, я не вижу, ведь профессор закрывает цель.

Я устал качаться. Сдался. Цель, плевать на неё. Не важно. Какая разница, если невозможно вырваться. Я хочу остановиться. И мне это удаётся. Не так, как нужно, мгновенно. Сбрасывая инерцию, массу, способность притягивать и отталкивать лишь постепенно.

Тело качается всё медленнее. И вдруг туша профессора начинает светлеть. Нет! не светлеет, а становится прозрачнее, давление на мои руки уменьшается. Ещё минута, ещё секунда, ещё мгновение, и я увижу, куда мы… теперь я один, потому что профессор почти испарился, или стал бесплотным… стану свободным…

Не знаю, сколько я проспал – табик молчал.

Понимание, что уже не сплю, пришло не сразу; только тогда, когда смог пошевелить руками, затем расправиться из позы эмбриона, в которую я свернулся во сне.

Приоткрыл глаза. С подозрением посмотрел на зелёный сигнал. А зелёный ли он или мой мозг хочет, чтобы он был зелёным?

Выбрался из «кокона». Качало, словно, из центрифуги выкинуло на полном ходу. И об стену приложило. Головой.

Глянул на табик – заданий нет. Время… Время как время, юнивремя как юнивремя, не рано и не поздно.

Сходил умыться. Потом на камбузе сжевал лепёшку, хоть голода и не чувствовал.

Думал. Слонялся по челноку. Два раза по шахте лазил к рубке, нерешительно стоял там. Возвращался. Два раза перекусил. В третий раз направился к рубке. Постучал костяшкой указательного пальца. Нет ответа. Тяжелее, всем кулаком стукнул. Забарабанил, мерно, гулко, раз-два, раз-два.

– Я занят. Уходите! – раздалось из-за двери.

Немного постоял перед дверью. И распахнул настежь дверь.

– Что вы себе позволяете?! – Стерн резко обернулся на кресле. От аккуратного пробора ни следа – седые волосы всклокочены. Похоже, профессор не сомкнул глаз с нашего разговора. И не уходил из рубки.

– Вы спрашивали, враждебно или миролюбиво. Есть ответ. Ни то, ни другое.

– У меня нет больше времени на болтовню. Пришли новые данные. Некоторые звёзды, и Солнце в их числе, стали на две миллисекунды ярче, а потом тусклее. На шесть миллисекунд. То ли изменилась константа, то ли время. – Профессор тяжело дышал, выдавал гипотезы. – Или пространство. Или пространство-время. Или сбой в системе стерноскопов. Или вселенная стала шире, а потом – уже. А связанные частицы в квантимпульсных передатчиках не шелохнулись.

– Вы спрашивали, чего ждать, – перебил я. – Мир или война. Ни то, ни другое.

– Поясните.

– Любые аналогии ложны, но…

– Да говорите же! К чему готовиться человечеству?!

– Готовиться к яркому свету, готовиться кричать, готовиться к шлепку по заднице.

– Разрыв… Растяжки! – воскликнул он.

– … и до первого шажка недалеко. Человечеству.

– Пространство-время не монолитно, это трёхмерные пласты в n-мерном пространстве, начиная с 11-мерного. Тут есть своя тектоника, точнее, астратектоника. И она управляема! И в свою очередь надстройка…

Мы с профессором говорили каждый своё, уже не в диалоге, а двумя параллельными монологами.

– Не знаю, мы в трёхмерной резервации, в инкубаторе или это утроба такая. Но отсутствие других разумных форм объясняет…

– Масс-энергетическая ограниченность. Замкнутость при расширении с ускорением, ну, конечно! – профессор похлопал по карманам, но не найдя расчёски, пальцами разгладил волосы.

– Нам сделали скрининг, увидели, что мы шевелимся. Плод… или объект, если угодно, жив, реагирует на внешние раздражители.

Профессор активировал табик и стал лихорадочно что-то отбивать, частые удары толстых пальцев по экрану звучали, как далёкий набат.

– Надеюсь, нас не сочтут мертворождёнными. Как тех, кто не вызрел. И кого выпололи. А что делать, я не знаю, – закончил я.

– Зато я знаю, – не отрываясь от табика, сказал Стерн. Его лицо наконец прояснилось. Исчезли глубокие морщины. – Формирование единого ноль-вектора. Лечь головой куда надо. Только надо разобраться, что у нас голова. И где.

– Голова?

– Если пользоваться вашей аналогией.

– Наш мир сильно изменится?

– Скорее, это будет новый мир. Роды они такие, – многозначительно сказал старый профессор.

– Каким будет новый мир? – спросил я.

– Другим. Уверен, он будет другим. А теперь идите, мне нужно вашу гипотезу облечь в научную форму, – напоследок сказал профессор.

Сразу после этого разговора мы взяли курс на базу. И через три прыжка оказались там.

Стерн поставил за практику «B-», зато написал пространную сопроводиловку. Да, почти весь объём занимали сухие строки, сурово оценивавшие уровень моих знаний и навыков. Однако такой развёрнутой характеристики удостаивался не всякий академический учёный, представивший диссертацию на суд профессора. А уж студент был вправе ожидать лишь пары скупых фраз.

Я продолжаю обучение. В свободное время слежу за профессором Стерном, ведь он будет там, где голова.

Я жду новый мир.

Мы!

Мы. Ждём. Новый. Мир.