# Деревенька Щасте

--- фантЛабораторная работа

---

Деревенька Щасте


Наше-то Щасте ране поболе было. Во-о-он там за овином от реки начиналось и тянулось, почитай, до самых Уральских гор. Ино и подальше, кто яво мерил?

А народу в деревеньке живало столько, что кажен день обоз за обозом, да все с мужиками отходниками — то на помочи, то в рекруты, то ещё куда, мало ли мест, хошь в икспедицию, например, к Север-окияну.

И обоз-то такой, что подвод в ём не счесть. В кажной народишку сидело чуть не сто тыщ человек одного только мужеска полу. Баб и ребятишек без счета, их ране вовсе за людишек не считали, толпой так и бежали за кажной подводой босыми пятками по траве. Вот еще — обуваца придумали! Трава-то шелкова, ино бархатом выстелено. А как же зимой, спросишь? А что той зимы-то?

Про подводу доскажу, каковы они, наши-то подводы. В её, бывало, окромя дома, да сарая, да бани, цельный огород сажали, да ещё с садом. За кажным садом семь раз по семь сторожей смотрело. И у кажного пищаль, что твоя Царь-пушка. В саду том яблоки росли размером кажное с басурманский арбуз. Ешь его, бывало, ешь, а ёно не кончаеца. Плюнешь, да кинешь огрызок, да невзначай быка пришибёшь. А быки-то были ране, не то, что ныне. Промеж рогов бабы верёвку натягивали, да бельё сушили, скатертя там, простыни… Больно хорошо, на ветру-то!

А про яблоки ишо чаво скажу, слушай сюды. Яблоки те были молодильные. Раз куснёшь — семь лет долой! Потому малым детям яблоки те исти не давали, токмо старикам, у кого зубы ишо были жевать. А у кого не было, тем парили в тюрю и с ложки кормили. Ёно тада не семь лет убавляло, а всего токмо три. Но и так народец по деревне молодыми ходили, не старились, жили по триста лет, да ишо с гаком.

Гак, правда, у кажного свой был. У одного гак что кошачий чих — пчхи и нет ево. А у другова — чихнёт — до Парижу долетало. Тамошнее сено из берегов выходило. У их в Парижах, вишь, сено-то в реку складают. До того народец бестолковый энти хранцузцы, никак в толк не возьмут, что сухое-то хранится, а сырое гниёт. А как сгниет, скот кормить нечем, лошадь мрёт как муха, пахать никак. И дале одно за одним — не пахано — не сеяно, не сеяно — не выросло, не выросло — не смолотишь, не смолотишь — не спечешь. Знамо, что выходит: жрать нечего, ино одне лягухи.

А наши-то лошади не абы каки, на чистом клевере, да на овсах взращоны. Бока лоснятся, грива шелковая стелется до земли. Ее в косы, бывало, плятут-плятут, ажно ладони саднят. А размером-то кажна лошадь со слона, что на Троицу по деревням водили, водили, ажно надоели туда-сюда таскаться. Им по-людски говорят: «Идите ужо со своими слонами. Што нам таперя, Троицу кажный день для вас заводить?» Ничо не понимают, опять тащутся и слон на веревке у их… До чего бестолковый народец энти басурмане!

А наша-то коняка под хорошим хозяином идет, чисто пляшет! С ноги на ногу цок да цок. Подковы-то булатна сталь! Топнет передней ногой — родник с чистой водой! Топнет задней — цельно озеро в копытечко набежит. А в ём караси, глаза с мельничный жернов! Бывало бабы нажарят со сметаной, ядят, ядят, а оне глядят, жерновами ворочают.

Наядятся всей деревней, да остатки в Москву на ярманку свезут, пущай и там полакомятся, да сметаны ишо наложут в придаток. А сметана така густая, да жирная, что топором её рубить. Да и рубили, и топор потом год не смазывали — пустое дело, небось не заржавеет, хучь в реку ево положи.

А реки-то были, и-и-и-х! Чисто молоко. Не то ноги мыть итти, не то в кашу набирать. Плывешь, бывало, плывёшь, да захлебнесси случаем, не потонешь, а пить почнешь. Пузо раздуется, что рыбий пузырь, так к берегу и прибьет. А у берега уж киселём закусывай… Хошь ложкой ево, хошь горстью еш. Так что получалося — пошол ноги мыть, а воротился сыт, пьян и нос в киселе. А коли бабы бельё полоскать в речке зачнут, то белее не было тех простыней, да ишо зараз с крахмалом. Ино понятно, молочный-то кисель завсегда с крахмалу варят.

А бабы раньше таковы были, что от одного взгляду беременели. Выйдет в поле рожать, рогатку раскинет на две губернии, колени, что Уральски горы, меж них младенцы лезут числом на цельный полк, и не остановить, куда там! Да не мелкие, не мышина кость, гренадерского росту, хоть сразу в гвардейцы. А голос, что у твоего енерала, титьку бросит, заорёт — колокола по Москве звонить начинают. Поорут, поорут, тюри поядят, да сами в шеренги строюца, и маршем, маршем — на закат. А бо подводу заложат, имучество погрузят, коня запрягут и айда где лучше искать. Мало кто возвертался.

Ну что ишо про Щасте рассказать? Спрашивай, не стесняйся. У нас кажный, кто возьмет говорить — не остановишь, метёт языком, что помелом, ихняя басурманская Шахразада от зависти помрет. А то книжки зачнут писать, всю-то историю, почитай от царя Гороха в подробностях опишут. Откудова имя такое, кто в роду, с кем воевал, какие щастливцы у кого на службе, при каких чинах состояли.

Вот же были времена! Не чета нонешним. Скукожилося наше Щасте, вот токмо до порога, да палисадник ишо чутка. Оглянисся вокруг, да рукой махнешь… Ни тебе лошадь подковать некому, ни кашу с киселём наварить. Народец измельчал, что мыши, серенькай да юркай. Вжик и нет яво. Гля — в Москву побёг, тока хвостом заметает. Таперя мы ужо сметану туды не шлём. Вот ишо! Мышам-то на корм? Самим маловато будет.