# Галя, у нас отмена

--- фантЛабораторная работа

---

Галя, у нас отмена


Каждое утро Семёныча начиналось одинаково.

Он вставал, шёл на кухню, включал хромированный аппарат, который по привычке звал кофеваркой (хотя настоящего кофе не пробовал уже лет пять), просматривал на планшете сообщение от внучки — всегда короткое и безэмоциональное — и открывал холодильник, будто надеялся увидеть в его недрах что-то новое.


Саднящее чувство утраты было не настолько сильным, чтобы начинать копаться в потребностях и воспоминаниях, но достаточно назойливым, чтобы пару-тройку раз в неделю чувствовать себя не в своей тарелке. Казалось бы, всё в порядке: умная кухня взяла на себя все потребности биологического вида «человек II типа», к которому Семёныча, по счастью, ВОЗ причислила и на минувшем профосмотре.

Семёныч сдался и оплатил, наконец, уровень «комфорт» вместо «эконома», с которым прожил предыдущие восемь лет, — теперь в холодильнике появлялись продукты класса «премиум» — соевый сыр вместо сыра из нефтяного казеина, а по выходным — сублимированные ягоды и бутылочка безалкогольного пива. Хлебница исправно пополняла запасы бездрожжевого псевдозернового хлеба.

Семёныч маялся.

Не каждый день.

Но иногда он замирал с ножом в руке, намазывая на хлеб сладкосапролевое масло, и пытался что-то вспомнить. Что-то давно забытое.


У Семёныча было две работы.

Официальная и подпольная.

Официально Семёныч получал зарплату за просмотр сериалов, которые штамповали «Петрфильм», «Мосфильм», «Екфильм», «Новосибфильм» и прочие онлайн киностудии. Семёныч должен был четыре с половиной часа в день смотреть сериалы (которые почти ничем не отличались один от другого) и ставить оценки, влияя, таким образом, на рейтинг. До пенсии оставалось три года, платили нормально — вот, на «комфорт»-кухню хватало.

Подпольная работа Семёныча была интереснее.

Их крошечная организация «ООН» располагалась в подвале бывшего кинотеатра (Семёныч помнил времена, когда людям ради развлечений приходилось выходить из домов и куда-то идти или ехать). Название «ООН» придумал Маковецкий, и расшифровывалось оно как «Отряд Отмены Нововведений». Семёныч, помнится, протестовал, потому что считал (как и некоторые другие члены организации), что не все нововведения, необратимо изменившие курс мира с 2034-го, так уж плохи (взять хотя бы умную кухню и прочую автоматизацию бытовых процессов), но Маковецкий, старый консерватор, был непреклонен.

Официально «ООН» по всем документам проходили как «Организация опытных натуралистов». Якобы они занимались изучением растений, грибов, жуков, и для работы им были нужны специальные приборы вроде мощных микроскопов.

Ностальгирующее старичьё, что с них взять.

Проверяющие приходили к ним в среднем раз в полгода-год, иногда – без предупреждения, но заставали всё то же: подвал старого кинотеатра, заставленный барахлом, собранным из закрывшихся за ненадобностью НИИ, и стариков, с энтузиазмом раскладывающих по столам кактусы, шляпки мухоморов и вородосли, выловленные из ближайшей реки.

О том, что «ООН», на самом деле, пытается изменить мир, проверяющие, разумеется, догадаться не могли.


Их было пятеро учёных — физиков и биологов. Семченко, физик-ядерщик по профессии, единственный никогда не занимался вплотную наукой, — провёл пятьдесят лет у школьной доски, пока не отменили оффлайн обучение и не упразднили часть школьных предметов (в том числе физику). Остальные — сам Семёныч, Маковецкий, Шпиндель и Иванова Галина Львовна — ранее работали в научно-исследовательских институтах и конструкторских бюро. После перевода всех НИИ и КБ под контроль созданной в тридцатых госструктуры «Новый путь» и последующего расформирования в сороковых некоторые учёные пытались заниматься частной деятельностью — создавать локальные объединения изобретателей, репетиторствовать — оффлайн и онлайн — но спрос на науку быстро упал, и всем пришлось искать себя в новых сферах деятельности. Маковецкий теперь работал ландшафтным дизайнером — для этого оказалось достаточным прослушать восемнадцатичасовой онлайн-курс. Галина Львовна попробовала себя на писательской стезе, окончив недельный курс по прозе в знаменитой Школе Творческого Потока, но её рассказы получались чересчур основательными и перегруженными техническими подробностями — Галина Львовна посвятила жизнь физике плазмы — и не находили читательской аудитории.


Наконец, жизнь свела их пятерых в подвале старого кинотеатра.

Сначала это было что-то вроде кружка по интересам — они собирались по субботам и хвастались научными достижениями. Время, увы, уносило их вперёд от точки, в которой их научные открытия можно было называть инновационными. Прогресс замер; общество получило достаточный уровень комфорта, и верхушки земных правительств твердили в один голос, что уклад жизни на планете можно, наконец, объявить состоявшейся утопией. За какие-то десять лет общество забыло и про дерзкие планы по освоению Космоса, и про мечты об изучении недр Мирового океана.

Семёныч не помнил, кто из них первым задался вопросом «когда всё пошло не так», но с какого-то момента они пятеро начали собираться с единственной целью — понять, в какой момент человечество свернуло не туда (в оценке якобы «утопического» расклада действительности они были единодушны) и как это можно исправить.

Они успели собрать в подвале неплохую коллекцию оборудования из расформированных НИИ и КБ — «старая рухлядь» была никому кроме них не нужна.

Когда Маковецкий впервые заговорил про темпоральные сдвиги, Семёныч не воспринял его всерьёз, но Иванова неожиданно поддержала идею Маковецкого, а Шпиндель принёс свою кандидатскую диссертацию, в которой, как оказалось, и он вывел постулаты той самой теории Темпоральной Отмены.

Теории, проверить которую им предстояло на практике.

Согласно выводам Шпинделя, реальность можно переписать столько раз, сколько душе угодно, важно только верно рассчитать алгоритм требуемых изменений и — самое важное — вычислить Точку Перегиба — тот самый момент, когда реальность шагнула «не туда». Понятно, что таким мгновением редко бывает конкретная минута или даже конкретный день — всё-таки изменения обычно накапливаются на протяжении периода времени, и при движении по временно́й оси вперёд нет возможности понять, где произошло Кардинальное Событие. Но ретроспективный исторический анализ всё равно сужает Поле Перегиба до Точки.

Семёныч не знал, чему больше удивляться, — тому, как быстро им удалось вычислить Точку Перегиба, или тому, что она пришлась не на апогей человеческого злонамерения, не на пик деятельности каких-нибудь спецслужб или элит, стремящихся к абсолютной власти, а, скорее, на апогей человеческой тупости.

В 2034 году был принят ряд законов, очередной раз ограничивающих и запрещающих (в их стране тот год вошёл в историю как «год, в который власть, наконец, запретила всё», впрочем, правительства других стран выступили синхронно), но, если размотать клубок мотивации и целеполагания правительства, становилось понятно, что действовали чиновники, руководствуясь ленью и недальновидностью, а население — точно так же от лени и недальновидности сменило уклад жизни безропотно.

В июле 2046-го Маковецкий с гордостью продемонстрировал остальным членам ООН Темпоральный Отменятор.

— Сюда мы вводим данные — максимально точные сведения о Точке Перегиба. Ретроспективный анализ указывает, что это принятие «закона о запрете использовании слова «жопа» в устной и письменной речи», март тридцать четвёртого. Далее мы вносим столько характеристик не устраивающей нас реальности, сколько сможем назвать — вот сюда. Перечисляем каждый фактор, который мы бы хотели отменить. Замена продуктов животного происхождения на продукты растительного происхождения и нефтепродукты — раз, массовая замена оффлайн образования на онлайн — два, запрет на использование мобильных устройств связи, массовое чипирование, камеры в жилых помещениях — всё, что можем назвать.

— Запрет на домашних животных! — поддакнула Галина Львовна, — которая уже три года не могла смириться с тем, что ей пришлось сдать в приют йорка Жюстена, — и запрет на использование буквы «ё».

— Запрет на авиатранспорт, — встрял Семченко. Он семь лет не видел родных, оставшихся в Южно-Сахалинске. Поезда ходили редко, часть путей была разрушена и восстановлению не подлежала, С момента массового распространения VR человечество перестало интересоваться реальными перемещениями в пространстве, для поддержания связей между родными и друзьями вполне хватало онлайн-общения; это Семченко, с его реликтовым сознанием, не мог смириться с отсутствием возможности обнять сестру и племянников.

— И авиатранспорт, — кивнул Маковецкий. Ничего не забываем, всё вносим, не стесняемся.

— Что же это получается, — робко подала голос Иванова, — это мы впятером будем определять новую реальность? Мы создадим мир, в котором человечество проснётся уже, допустим… завтра?

— Ну кто-то же должен, — пожал плечами Маковецкий. — Почему бы и не мы?


Но завтра ничего не изменилось.

И послезавтра тоже.

Темпоральный Отменятор не срабатывал.

Маковецкий рычал, плевался в старый кактус на подоконнике, переписывал, заменял, компоновал иначе список отменяемых позиций. Он несколько раз перепроверил Точку Перегиба (бормоча сквозь зубы «дебилы» и — Галина Львовна не верила своим ушам — архаичное ругательство, вышедшее из употребления ещё пять лет назад), но остался при своём мнении: всё пошло по дуге (он снова употребил архаичное ругательство, ещё более жёсткое, отчего уши у Галины Львовны заалели и потеплели, но спустя несколько секунд она вдруг почувствовала странный прилив сил) именно в 2034 году.


После первой недели безуспешных попыток погрустневшие члены ООН очередной раз взялись за чертежи. Никаких данных на электронных носителях — планшетах, компьютерах и мобильных устройствах — они не хранили; приходилось пользоваться сохранившимися тетрадями, старыми книгами, контрабандой вынесенными в своё время из библиотек и НИИ, и собственной памятью. Шпиндель хранил диссертацию переписанной от руки на листах крафтовой бумаги, невесть откуда взявшейся у него в таком количестве.

— Мы всё делаем правильно, — горячился Маковецкий. Иванова старалась заслонить от него ни в чём не повинный кактус. Маковецкий поискал глазами, на чём бы выместить досаду, и с силой ударил кулаком по мухомору. Очередную порцию грибов и несколько охапок полевых цветов с утра принёс Семченко. Для прикрытия.

— Мы верно рассчитали Точку Перегиба, — Маковецкий тыкал пальцем в строчку формулы, — и мы заполняем все позиции по отменяемым Событиям, — он тыкал в другую строчку. Темпоральный Отменятор должен был сработать в тот миг, когда мы нажали на кнопку.

— А как бы это выглядело? — робко уточнила Галина Львовна. Коллеги в запале дискуссии игнорировали необходимость проговорить образ так называемого позитивного будущего, к которому они все стремились.

— Ну это же очевидно, — развёл руками Маковецкий,— вот этого… всего, всех перечисленных позиций — не станет. Мы останемся в сегодня, — он взглянул на наручные часы, — в третьем августа сорок шестого. Но в прошлом — когда-то там, в тридцать четвёртом, толпа недоумков не примет кучу дурацких законов, и жизнь пойдёт другим курсом. Будет отмена, Галина Львовна, — он ухмыльнулся непонятно чему, но сразу снова посуровел и попытался заглянуть Ивановой за спину, Иванова не сдалась, прикрывая кактус, — вы, например, вернётесь домой, и вас там встретит… как бишь его, Жюльен?

— Жюстен, — кивнула Иванова, и глаза её увлажнились.

Маковецкий кивнул на Семченко:

— А он проснётся на Сахалине. К примеру. А ещё мы все завтра же с утра пойдём на работу — в прежние здания, в лаборатории и институты. И книги будут печатать, и… и… — Маковецкий запнулся и стушевался. Ему не хватало фантазии.

— А мы будем знать друг друга? — Галина Львовна смотрела прямо на Маковецкого. Она забыла про миссию защищать кактус, забыла про всех остальных; она вдруг словно впервые увидела его руки — сморщенные, нервные — и шею с родинками, и подбородок, такой беззащитный, с порезом от неловкого бритья, и совершенно седые волосы — на висках и выше; Галина Львовна задрожала и вдруг поняла, что если завтра она проснётся в мире, где у неё есть Жюстен и прежняя работа в Политехническом университете, если у неё будет прежняя карьера доцента кафедры и почти доктора наук, ей не нужен прежний мир — без Маковецкого. Пусть уж лучше кактус, мухоморы, пахнущий плесенью подвал и бесконечные ограничения и запреты.

Маковецкий проигнорировал вопрос и вернулся к вычислениям.

Галина Львовна опустила глаза и отошла от подоконника.

Кактус остался беззащитным на линии огня.


— Позитивное подкрепление, — раздался вдруг чей-то голос с противоположного конца комнаты. Все вздрогнули. Семёныч так редко участвовал в дискуссиях и вообще так редко открывал рот, что все привыкли к его молчаливому присутствию — ну, для антуража, что ли. Илья Семёнович, самый старый из участников ООН — в сорок седьмом ему должно было стукнуть семьдесят два, — всегда выглядел импозантно — он носил длиннополые сюртуки, какие-то странные шляпы (Маковецкий не видел подобных ни в одном из онлайн-маркетов), ходил с тросточкой. По ай-ди, который светился на левом предплечье, он значился как Илья Семёнович Шуйский, но просил называть его попросту Семёнычем — так все и сделали.

До 2034-го Семёныч работал в НМИЦ имени Бехтерева. Он сорок с лишним лет провёл в научных лабораториях, защитил докторскую по нейрофизиологии. Маковецкий не вникал, чем Семёныч занимался в последние годы — впрочем, все их нынешние «работы» не стоили упоминания и обсуждения. «Кринж», всплыло в голове Маковецкого ещё одно архаичное словцо, и он снова поискал глазами кактус.

Так что там Семёныч говорит?

— Позитивное подкрепление, — повторил Семёныч. Теперь его голос звучал уверенней.

— Мы пытаемся всё отменить. Темпоральный Отменятор, с одной стороны, функционирует исправно — он вносит в вероятностные нити нужные изменения и пытается переписать время, — с другой, ему не хватает радости, — Семёныч ухмыльнулся при виде озадаченных лиц коллег. — Время, товарищи, не может просто так скакнуть из прошлого в новёхонькое будущее — без связи, без протянутой из прошлого ниточки — а лучше не одной — позитивного подкрепления. Мы решили взять и вырезать какие-то штуки — ну как раковые опухоли реальности, тут я согласен с формулами, — Семёныч постучал по конспекту пальцем, — но нам нужно обеспечить реальности реабилитационный период. Грубо говоря, поставить реальности капельницу, обеспечить водно-электролитный баланс, добавить, ну там, магния, калия. Того, чего не хватает организму после стресса.

— Какого калия?! — взорвался, наконец, Маковецкий.

— Позитивных элементов, — невозмутимо ответил Семёныч. И искать их мы должны в собственном прошлом. Надо внести сюда, — он указал на светящийся зелёным дисплей прибора, — не только Точку Перегиба, не только События, подлежащие отмене, но и позитивные явления из прошлого, которые мы с вами согласны вернуть нашему израненному настоящему. Ферштейн?

— Да не было там ничего позитивного, — буркнул Семченко.

— То есть как это — не было? — удивился Шпиндель. — Ты же сам говорил, что гонял на Сахалин раз в полгода прямым рейсом. Это тебе не позитивное?

— Это, ну, норма, — не сдавался Семченко. — Как и кот. Как и бумажные книги. Вы часто просыпались с мыслью «как хорошо, что у меня есть кот?» Я за вас отвечу: ни-ког-да!

Галина Львовна вздохнула. Сейчас, если бы она могла, она бы каждое утро целовала Жюстена в мокрый нос и говорила ему, что он лучший пёс в мире. А раньше… Семченко прав — она принимала пса как должное.


— Масло. — Веско уронил Семёныч, — и все замолчали.

В тишине он встал, подошёл к Темпоральному Отменятору и внёс какие-то данные. Прибор вдруг издал трель, похожую на птичью. Они раньше ни разу не слышали, чтобы Отменятор звучал подобным образом.

— Что — масло? — не понял Маковецкий.

— Шоколадное масло. Большими брусками. Продавалось в научном в посёлке, где я рос, на Кавказе. — Семёныч кивнул на диссертацию Шпинделя, и глаза его заблестели, — его заворачивали в листы такой вот коричневой бумаги. Ароматное, самое шоколадное в мире масло. Я прибегал домой, отламывал кусок хлеба, намазывал маслом и глотал кусками. Пища богов.

Семёныч прикрыл глаза.

В комнате воцарилась тишина. Она была не напряжённой, как ещё несколькими минутами ранее, а лёгкой, радостной.

— И я помню шоколадное масло, — подхватила Иванова, — а ещё занятия танцами во Дворце Творчества Юных. Сейчас все детские секции закрыты, а раньше мы могли бесплатно заниматься — да чем угодно. Я танцевала! Я была подсолнухом, волной, испанской барышней! А внучка уже не танцевала — негде. — Голос Ивановой треснул, она закрыла лицо руками, но сразу же взяла себя в руки и с резвостью, удивившей всех, подскочила к Отменятору, чтобы внести новые данные. — Пусть будут танцы!

Маковецкий смотрел на неё разинув рот. Его руки мелко дрожали.

Снова — трель.

Маковецкий подошёл к прибору. Молча. Никто не спросил его, какое воспоминание он внёс в Отменятор, но, когда он вернулся, его руки больше не дрожали. Только Семёныч заметил, что сел Маковецкий не на своё место, а рядом с Ивановой. И, кажется, положил свою ладонь на её ладони, сцепленные в замок.

Шпиндель вспомнил звонкие красные трамваи, а Семченко добавил к Позитивным Событиям концерты классической музыки в старом здании Филармонии (перестроенном под VR-центр девять лет назад).

— Фортепиано, — смущённо сказал он, — я сам в детстве играл. А потом всю жизнь слушал, ни одного выступления Мацуева не пропустил.

— Что же это получается, коллеги? — Маковецкий встал, подошёл к подоконнику, задумчиво взглянул на кактус и — Иванова не поверила своим глазам — аккуратно погладил его указательным пальцем — раньше всё было лучше? Трава зеленее, масло вкуснее, мир — доступнее, впечатления — осмысленнее, так? Разве у нас пятерых хватит, так сказать, мощностей, чтобы эту условную сову позитива натянуть на весь глобус нынешней отвратной реальности? Мы же не можем перетащить всё наше прошлое в будущее?

— Всё не надо, — покачал головой Семёныч. Дело не в буквальном переносе. Мы не собираемся просеивать через сито собственных критериев — что хорошо, что плохо, — каждый элемент реальности. Темпоральному Отменятору нужны эмоции. Как щепотка приправ. Как я сказал, небольшая капельница с микроэлементами для реабилитационного периода реальности после исцеления. Это, если хотите, свидетельство: мы живые, мы умеем радоваться, мы помним, чему мы радовались в прошлом, и готовы продолжать радоваться в будущем. Грубо говоря, мы показываем прибору, что переписываем реальность с благими целями. Из любви.

Маковецкий взглянул на Иванову. Она сидела с прямой спиной, костяшки пальцев, по-прежнему сжатых в замок, побелели. В глазах её блестели слёзы, но она улыбалась.

— Ну тогда чего мы ждём? Все готовы?


Каждое утро Семёныча начиналось одинаково.

Он вставал, шёл на кухню, насыпал три с горкой ложечки молотого кофе в старую медную турку. Пока кофе медленно закипал, Семёныч доставал из хлебницы кирпич свежайшего белого хлеба — Полька по дороге в школу забегала к деду с утренними покупками. Семёныч, не спеша, отрезал ножом горбушку. Доставал из холодильника завёрнутый в коричневую бумагу кусок шоколадного масла и на мгновение замирал, глядя на жирное пятно сбоку бруска; потом разворачивал — медленно, будто совершая ритуал, — масло и вдыхал сливочно-шоколадный запах. Отрезал щедрый ломоть масла и медленно размазывал его по хлебу, дожидаясь, пока масло станет чуть мягче и податливее.

Кофе шипел, Семёныч успевал снять турку с огня прежде, чем коричневая шапка перевалит за край.

«Позвоню Маковецким, — думал Семёныч, откусывая хлеб с маслом, — вроде бы в эту пятницу у Галки внучка защищает кандидатскую. Надо бы заехать в Политех».

Семёныч прикрывал глаза и прислушивался к ощущениям. Где-то по небу летели самолёты, у соседей за стеной лаял пёс, гудели лифты многоквартирного дома, дрожала земля от быстрого бега трамваев, пели птицы. Всё было хорошо.

Но одно явление в этом мире было не просто хорошим — совершенным. Семёныч ловил бутербродом блики солнечного света.

И ел.